Cодержание

B ПАМЯТЬ
ВОЕННЫХ МУЧЕНИКОВ

ПРЕДИСЛОВІЕ КЪ III ВЫПУСКУ.

Осенью 1928 г., 31-го октября, состоялся во ЛьвовЪ грандіозный Талергофскій СъЪздъ: всенародная поминальная манифестація Галицкой Руси, посвященная памяти уже погибшихъ многихъ жертвъ австрійскаго военнаго и довоеннаго террора, нЪскольколЪтнихъ узниковъ Талергофа, Терезина и др. австро-венгерскихъ тюремъ и концентраціонныхъ лагерей, и чествованію немногихъ изъ нихъ оставшихся еще въ живыхъ.

Въ СъЪздЪ приняло участіе нЪсколько тысячъ человЪкъ, представителей всЪхъ уголковъ Галицкой Руся, какъ интеллигенціи, такъ и крестьянства, были также делегаты Закарпатской Руси и представители Волыни и др. русскихъ земель въ ПольшЪ.

Программа, содержаніе и ходъ торжествъ СъЪзда, постановленія и резолюціи его, представлены въ вышедшихъ послЪ него н-рахъ галицко-русской печати (газ, „Русскій Голосъ", „Земля і Воля", „Наука" О-ва им. М. Качковскаго) и русской заграничной. Въ числЪ цЪлаго ряда вынесенныхъ постановленій СъЪзда, обсуждено и принято было и то, что слЪдуетъ, пока еще не поздно, повести и усилить собираніе матеріаловъ для исторіи мученичества галицко-русскаго народа до и во время всемірной войны за свою національную русскую идею, народность и вЪру, и продолжать изданіе Талергофскаго Альманаха, первые два выпуска котораго уже напечатаны — первый въ 1924 г., второй въ 1925 г.

СъЪздомъ былъ выбранъ особый, постоянно дЪйствующій исполнительный органъ — Талергофскій Комитетъ, который, послЪ своего устроенія, явился и принялся за работу въ слЪдующемъ составЪ:

ПредсЪдатель: сов. суда Антонъ Осиповичъ Гулла.

I. Тов. предсЪд.: Зиновій Михайловичъ Медыцкій.

II. „ „ Стефанія Ивановна Кунинская.

I. Секретарь: д-ръ Василій Романовичъ Ваврикъ.

IІ. „ студ. унив. Романъ Григорьевичъ Максимовичъ.

Члены: сов. суда Николай Григорьевичъ Третьякъ.

„ д-ръ Юліанъ Семеновичъ Заяцъ.

„ Лука Константиновичъ Старицкій (изъ Знесенья),

„ свящ. о. Романъ Чайковскій (изъ Батятичъ).

„ „ о. Іоаннъ Билинкевичъ (изъ Грибовичъ).

Воспользовавшись предоставленнымъ при выборЪ правомъ кооптаціи, Комитетъ включилъ въ свой составъ и рядъ другихъ лицъ, редакцію же Талергофскаго Альманаха поручилъ С. Ю. Бендасюку.

Своя засЪданія устраивалъ Комитетъ часто (обычно разъ въ недЪлю или разъ въ 2 недЪли) и сообщенія о ходЪ его работъ помЪщались въ гал.-рус. печати. Комитетъ обращался въ своихъ заявленіяхъ и воззваніяхъ къ гал.-рус. общественности, и особенно къ бывшимъ узникамъ Талергофа, Терезина и др. мЪстъ заключенія, съ просьбой присылать записки и вообще матеріалы къ исторіи преслЪдованій и гоненій гал.-рус. народа въ б. Австро-Венгріи, для помЪщенія въ его АльманахЪ. Многіе откликнулись присылкой записокъ своихъ или же своихъ близкихъ, родныхъ и знакомыхъ. КромЪ этого, Комитетомъ ведутся и пополняются возможно самые точные списки пострадавшихъ.

Въ предлежащемъ выпускЪ помЪщены матеріалы, частью раньше уже полученные, но еще не использованные, частью же полученные въ послЪднее время.

Весь выпускъ посвященъ и отведенъ матеріаламъ, относящимся исключительно только къ Талергофу, и появляется теперь какъ первая часть ихъ, за которой послЪдуютъ дальнЪйшія, съ заключительнымъ оглавленіемъ всЪхъ частей.

ПомЪщается же въ этихъ частяхъ Альманаха не исторія Талергофа, a только сырые матеріалы для будущей исторіи его, именно человЪческіе документы и памятники Талергофской Голгофы галицко-русскаго народа, въ такомъ видЪ, въ какомъ получены, съ незначительными только языковыми, орфографическими и др. грамматическими поправками. НеизбЪжно притомъ вкрадывающіяся неточности, ошибки, пропуски и др. под. недостатки, вполнЪ окупаются цЪнностью и вЪрностью помЪщаемаго матеріала.

Подлинники документовъ обыкновенно, и въ частности по требованію, возвращаются, послЪ использованія, приславшимъ ихъ авторамъ и вообще собственникамъ, или же ихъ роднымъ и знакомымъ, причемъ высказывается просьба объ указаніи возможныхъ неточностей и ошибокъ и представленіи поправокъ и дополненій. Полученныя до сихъ поръ таковыя поправки и дополненія къ предыдущимъ (I и II) выпускамъ тщательно сличаются и провЪряются и будутъ впослЪдствіи также помЪщены.

Изданіе Альманаха влечетъ за собой громадные расходы, за отсутстіемъ же и совершенной невозможностью полученія какихъ бы ни было постороннихъ средствъ на ихъ покрытіе, эти расходы покрываются исключительно только сборами пожертвованій, и потому продолженіе, расширеніе и улучшеніе и даже темпъ изданія зависятъ лишь отъ отзывчивости и жертвенной щедрости галицко-русской общественности, которая — вЪримъ и уповаемъ — не пожалЪетъ трудовъ, стараній и средствъ, чтобы оно, какъ народный памятникъ, было ея достойно.

Въ заключеніе остается только высказать глубокую благодарность всЪмъ тЪмъ, кто нравственно и матеріально поддерживаютъ его, и искреннюю признательность тЪмъ, кто лично и непосредственно участвуютъ въ немъ, какъ присылкой матеріаловъ, такъ и сотрудничествомъ въ ихъ помЪщеніи.

Львовъ мартъ м., 1930 г.

Жизнь въ ТалергофЪ.

Сообщеніе Ил. С. Гошовскаго изъ Станиславова.

Въ ТалергофЪ очутились мы 4 сентября. ПослЪ опредЪленія мЪста нашему транспорту въ чистомъ полЪ, конвойные назначили кольями предЪльныя границы, въ которыхъ мы должны были оставаться до дальнЪйшаго распоряженія. Караулившіе арестованныхъ солдаты 27 градецкаго полка срывали пуговицы и кокарды съ чиновниковъ, находившихся среди арестованныхъ. Не обошлось тутъ и безъ трагикомедій. Пуговицы съ двуглавымъ австрійскимъ орломъ, крЪпко пришитыя къ мундиру, никакъ не отрывались. Озлобленные солдаты тянули тогда арестованнаго за собой, держа его за пуговицу до тЪхъ поръ, пока таковая не оторвалась вмЪстЪ съ кускомъ мундира. Я отдЪлался нЪсколькими молніеносными ударами въ лицо, полученными отъ тЪхъ-же солдатъ. Немного въ сторонЪ отъ расположившагося нашего эшелона было назначено мЪсто для естественныхъ потребностей, какъ мужчинъ, такъ и женщинъ, Женщины собирались туда по нЪсколько человЪкъ вмЪстЪ, чтобы такимъ образомъ хоть отчасти, за отсутствіемъ огражденнаго прикрытія, удовлетворить чувство стыдливости. Въ такихъ случаяхъ солдаты всячески изводили женщинъ. Они умышленно сопровождали женщинъ въ отхожія мЪста и, окруживъ ихъ со всЪхъ сторонъ, позволяли себЪ неподдающіяся, печатанію выходки, приводившія женщинъ

до слезъ и истерики. Некому было пожаловаться, ибо начальникъ стражи, капитанъ нЪмецъ, былъ хуже своихъ подчиненныхъ.

Въ тотъ-же день закололи солдаты троихъ крестьянъ, не знавшихъ нЪмецкаго языка, за неисполненіе приказаній и тутъ же ихъ зарыли въ общую яму, положивъ на головы мЪшокъ наполненный пескомъ.

Вечеромъ опасно заболЪла моя дочь, не Ъвшая въ теченіе нЪсколькихъ дней, за отсутствіемъ казенной пищи, и собственныхъ средствъ. Благодаря д-ру Могильницкому, ее привели въ чувство. ЗатЪмъ мы прикрыли ее рясами священниковъ о. Григорія Процыка и о. Луки Иванцева, Ночи въ ТалергофЪ бываютъ въ сентябрЪ туманныя и холодныя, a дочь вывезли изъ дому въ одной лЪтней блузЪ.

На слЪдующій день вечеромъ поданъ былъ теплый супъ. За неимЪніемъ посуды каждый устраивался, какъ могъ. Кто подбиралъ лежащія пустыя бутылки и, отбивъ горлышко, пользовался ими вмЪсто котелка, другіе дЪлали углубленія въ кускахъ хлЪба и наливали туда казенную жидкость. Громадное большинство осталось безъ обЪда.

Черезъ день дочь опять упала безъ чувствъ вслЪдствіе голода и физическаго истощенія. Въ ту пору подъЪхали къ нашему расположенію автомобили со стирійскимъ намЪстникомъ и его свитой. ПріЪхавшіе заинтересовались лежащей безъ памяти дочерью; въ особенности одинъ изъ нихъ, пріЪхавшій съ женой и дЪтьми, послЪ краткихъ переговоровъ съ намЪстникомъ и

комендантомъ лагеря велЪлъ отнести больную на кухню и напоить чорнымъ кофе, чтобы усилить дЪятельность сердца. Исполнили приказаніе два санитара: Joseph Schonherr, учитель изъ Ebendorf-a въ Каринтіи,и Joseph Podgorszek, жeлЪзнодорожникъ изъ Градца, въ сопровожденіи двухъ вооруженныхъ солдатъ. Когда дочь пришла въ себя спросила гуманнаго незнакомца, кому должна быть благодарна за человЪческое съ ней обращеніе. Спрошенный, не имЪя визитной карточки, написалъ карандашомъ на моей молитвенной книжкЪ: Graf Joseph Herberstein.

Съ тЪхъ поръ графъ Герберштейнъ и его супруга, по національности чешка, часто навЪдывались въ лагерь, расходуя громадныя средства для помощи арестованнымъ галичанамъ. Въ тотъ-же день еще графъ Герберштейнъ вторично пріЪхалъ изъ Градца въ лагерь и привезъ больной дочери подушку и ватное одЪяло, a графиня постоянно присылала молоко и продукты. По одЪялу получили также престарЪлый о. Дольницкій изъ Львова, д-ръ Могильницкій изъ Бучача, о. д-ръ Козаркевичъ изъ Буковины и еще одинъ православный священникъ. Часто графиня пріЪзжала со своими дЪтьми въ лагерь и привозила бЪлье для ар-стантскихъ дЪтей, a когда умерли двЪ заключенныхъ матери изъ Сянока, оставивъ въ лагерЪ маленькихъ сиротъ, графиня Герберштейнъ кормила ихъ собственной грудью. Наконецъ дождались мы перевода съ поля въ бараки. Предварительно купали насъ въ лагерной банЪ,

заставляя раздЪваться на дворЪ и послЪ купели ждать полчаса своей одежды, находившейся въ дезинфекціонномъ котлЪ, Многіе простудились, послЪдствіемъ чего явилась эпидемія сыпного тифа, уносившая ежедневно по 30—40 жертвъ. Графу запрещено пріЪзжать въ Талергофъ во избЪжаніе распространенія болЪзни внЪ лагеря. Такъ жили мы до мая мЪсяца 1915 г.

Первые часы заключенiя.

Къ пасхЪ послалъ я графу поздравительную телеграмму въ Градцъ отъ своего и дочери имени. На второй день праздниковъ позвали дочь къ телефону въ лагерной канцеляріи. Графъ сильно удивился, что она до сихъ поръ находится въ ТалергофЪ, завЪривъ ее, что его стараніями она освобождена еще въ прошломъ году, о чемъ онъ не замедлилъ сообщить ей письменно еще въ ноябрЪ мЪсяцЪ. Конечно сейчасъ-же нашлось и письмо, задержанное офицеромъ, завЪдующимъ талергофской почтой. Въ непродолжительное время дочь оставила лагерь, получивъ мЪсто гувернантки въ домЪ графа. Учила дЪтей русскому языку, a въ свободное время навЪщала меня и содЪйствовала перепискЪ заключенныхъ съ ихъ родными.

Въ 1917 году 27-е марта меня отпустили изъ Талергофа и поселили въ Gross Florian k. Deutschlandsberg въ Стиріи. Въ августЪ мЪсяцЪ, послЪ долгихъ стараній, меня приняли обратно на желЪзнодорожную службу.

Изъ дневника о. Григорія Макара.

(с. Минеральные Угерцы, ЛЪсскій уЪздъ.)

Талергофъ, небольшая мЪстность, передъ войной никому неизвЪстная, представляетъ же собой довольно широкую равнину, окруженную со всЪхъ сторонъ высокими Альпами. Эту мЪстность назначили австрійцы для русскихъ галичанъ, заподозрЪнныхъ въ государственной измЪнЪ.

Первый транспортъ въ составЪ 2000 человЪкъ обоего пола прибылъ сюда 4 сентября 1914года изъ Львова, Четверо сутокъ держали людей подъ открытымъ небомъ, окруживъ узниковъ живымъ кольцомъ жандармовъ и солдатъ. Рядомъ съ гангарами, въ которыхъ размЪстили народъ, разбили большія палатки, служившія также помЪщеніемъ для интернированныхъ. МЪста не хватало, было тЪсно. Уборная устроена была сзади помЪщеній, на голомъ мЪстЪ, безъ всякаго прикрытія.

12-го сентября пріЪхалъ эшелонъ изъ Сянока, состоявшій изъ 150 человЪкъ, большей частью интелигенціи. Съ ними пріЪхалъ и я съ моими прихожанами. Въ баракЪ, въ которомъ насъ помЪстили, находилось 30 человЪкъ изъ Царства Польскаго. Въ отхожее мЪсто ходили въ сопровожденіи стражника. Ложились спать въ три ряда: въ первомъ помЪщеніи находились старики и женщины, во второмъ молодежь, въ третьемъ крестьяне.

Утромъ велЪли итти на прогулку вокругъ помЪщенія. Первый разъ тутъ увидЪлъ покойника, котораго на носилкахъ, безъ гроба, несли свои-же люди въ сопровожденіи двухъ караульныхъ на кладбище. По истеченіи двухъ недЪль студенты организовали хоръ. Сперва спЪли обЪдню безъ священника, a въ праздникъ Воздвиженія Честнаго Креста разрЪшили власти устроить на дворЪ моленіе передъ крестомъ, сколоченнымъ изъ деревяшекъ. ПослЪ моленія разрЪшено кое-кому со средствами сходить въ лагерный буфетъ, опять таки подъ надзоромъ солдата. A новые эшелоны съ каждымъ днемъ прибывали въ Талергофъ. Приблизи тельно въ концЪ сентября я увидЪлъ между вновь прибывшими свЪжую партію своихъ прихожанъ, a именно: арестованную первоначально со мною и освобожденную въ СянокЪ Скальчиху, Ивана Гриба, Михаила Биндаса, Іосифа Устіановскаго, Марію Дикъ, съ дочкою Анною, и изъ дочерняго села Руденки Михаила Мельника, Іосифа Ткача, Іосифа Биковскаго, Ивана Ганчака, Михаила Присташа, Михаила Мацькова, Михаила ЧернЪгу. Въ то время на-спЪхъ строили новые бараки съ сЪверо-восточной стороны талергофской долины. Въ продолженіи осени и зимы построено ихъ на пространствЪ 2 km. 80 штукъ, въ три ряда съ тремя промежуточными уличками. Два ряда назначили для здоровыхъ узниковъ и подъ кухни, a третій рядъ подъ лазареты. По серединЪ часовенка и два ресторанчика, a въ сторонЪ отдЪленія для заразныхъ и двЪ мертвецкія. Въ третьемъ ряду, по серединЪ,

находилась большая баня съ дезинфекціоннымъ отдЪленіемъ. Позже построили рядомъ съ баней часовенку въ греческомъ стилЪ , для православныхъ. На главной улицЪ построено два бассейна съ фонтанами, вездЪ внутри бараковъ и по улицамъ проведено электрическое освЪщеніе и водопроводы, кромЪ того устроено нЪсколько колодезей и два ряда уборныхъ съ передЪлами изъ бетона. Собственно говоря, Талергофъ принялъ европейскій видъ въ началЪ 1916 года. Въ южной сторонЪ построено 30 бараковъ для охраны, съ пекарнями и канцеляріями.

Новыя встрЪчи.

5-го октября переведено 600 человЪкъ изъ гангаровъ въ палатки. Ночь была холодная, около 4 градусовъ ниже нуля. ЗдЪсь встрЪтился я со своими прихожанами изъ Руденки. Утромъ велЪли интелигенціи идти въ баню. РаздЪвались на дворЪ, одежду отдавали въ дезинфекцію, a послЪ купели ждали на морозЪ выдачи одежды, послЪдствіемъ чего были массовыя заболЪванія. ПослЪ бани намъ отвели мЪста въ баракЪ.

Было здЪсь 180 человЪкъ изъ интелигенціи. Я помЪстился вмЪстЪ со своими школьными товарищами Феофиломъ Хомицкимъ и Михаиломъ Вербицкимъ, съ сыномъ, кончившимъ гимназію. Тутъ устроился довольно "комфортабельно" благодаря подушкЪ, присланной сыновьями изъ Терезина, гдЪ они находились также на правахъ интернированныхъ. Такимъ образомъ улучшилась моя постель. ИмЪя шинель, пальто и подушку, можно было въ теплЪ отдохнуть. Пища была незавидная, но выдавалась довольно правильно. Утромъ кминный супъ или черный кофе, въ полдень кукурузная или перловая каша, вечеромъ кофе или чай съ хлЪбомъ.

Мои прихожане остались жить въ палаткахъ, только Мих. Лешега и Ив. Ганчакъ очутились между нами. Часто встрЪчался я съ Ив. Грибомъ и со Скальчихой. Поддерживали другъ друга надеждой. Получивъ по почтЪ нЪсколько коронъ отъ сына, обзавелся полотенцемъ и гребешкомъ, a когда г.г. Евстахій и Платонъ Калужняцкіе стали присылать ежемЪсячно по 10-20 коронъ, купилъ себЪ бЪлье. Безъ этой помощи пришлось бы погибать. Велъ частую переписку съ сыновьями.

Въ концЪ октября прибыла новая партія интелигенціи въ первый десятокъ бараковъ, a между ними четыре мои прихожанки: Анна Курбабичъ, Анна Лешега, Марія Биндакъ и Розалія Андрухова. КромЪ того, два мои шурина священники Кирилло и Алек. Полянскій съ сыномъ Несторомъ и его женою и ребенкомъ, Свящ. Курилло перешелъ въ пятый баракъ къ своему шурину, свящ. Мохнацкому, a за нимъ потянулся и я и жилъ здЪсь до марта 1915 г.

Упомянутыя выше женщины арестованы послЪ перваго отступленія русской арміи.

Внутренняя жизнь въ баракахъ.

Главнымъ несчастьемъ интернированныхъ были насЪкомыя. Тутъ разводилась особая порода вшей, назван. стирійскими. Было ихъ

невЪроятное множество и борьба съ ними была главнымъ содержаніемъ нашей тюремной жизни. Солома мЪнялась очень рЪдко. Еще въ гангарахъ насъкомыхъ собиралъ однажды врачъ въ флакончикъ и отослалъ властямъ, какъ доказательство невозможности жизненныхъ условій въ ТалергофЪ.

Насъ назначали на разныя работы, н. пр. подметать улицы между бараками, собирать руками лошадиный пометъ, при томъ не дЪлалось малЪйшей разницы между рясой священника, сюртукомъ мірского интелигента и сЪракомъ крестьянина. Въ Судный день солдаты запрягли еврея къ чорной работЪ. Наклали полную тачку муссора, на него посадили священника В. Полянского и такимъ образомъ, везъ еврей тачку. Обратно свящ. В. Полянскій везъ еврея. ИздЪвательствамъ не было конца, всЪхъ ихъ и не вспомнишь. Запрещено курить и читать газеты. Скуку прогоняли истребленіемъ насЪкомыхъ, которыя кажется были главной причиной распространенія эпидеміи тифа.

Въ началЪ декабря перегнали весь народъ въ бараки второго и третьяго десятковъ. Въ одинъ холодный день стража рЪшила вымыть въ банЪ 500 человЪкъ, изъ которыхъ половина простудилась. Не смотря на болЪзнь, наряжали народъ на работы. Къ вечеру возвращались всЪ усталые и мокрые отъ переутомленія и такъ ложились спать, a подъ утро трудно уже было подняться съ постели. Эпидемія свирЪпствовала до конца марта 1915 года. Къ этому времени умерло 1350 человЪкъ. Присмотра за больными не было, a въ баракахъ трудно было помЪстить больныхъ, ибо ежедневно заболЪвало 600-800 человЪкъ. Двое лагерныхъ врачей и третій интернированный д-ръ Дорекъ, заразившись, умерли. Присланный военный врачъ, боясь заразы, лЪчилъ издали. Мой баракъ былъ изолированъ въ теченіе двухъ съ половиной мЪсяцевъ. Нельзя было показаться во дворъ. ВсЪ мои прихожане переболЪли, но всЪ выздоровЪли, за исключеніемъ четырехъ изъ села Руденки. За это время построено обширную баню, лазаретъ, аптеку, перестроено бараки, роздано новую одежду, одЪяла, дезинфецировано еженедЪльно всЪ наши вещи и такимъ образомъ постепенно эпидемія прекратилась. Въ эту зиму пищи было достаточно, но люди по болЪзни плохо кушали. ЗаплЪснЪвшій хлЪбъ бросали въ печку.

Начало освобожденій.

Въ ТалергофЪ было до 7000 человЪкъ интернированныхъ. Между ними были также украинофилы, поляки и евреи, Они попали сюда вопреки желанію австрійскихъ властей, по ошибкЪ. ПровидЪніе хотЪло, чтобы и украинофилы присмотрЪлись тому же аду, который они совмЪстно съ австрійскими жандармами приготовили русскому народу. Украинская интеллигенція старалась еще въ началЪ при содЪйствіи своихъ депутатовъ въ ВЪнЪ освободиться изъ Талергофа, что ей частично удалось, ибо уже въ ноябрЪ 1914 года выпущено многихъ изъ нихъ на волю, Однако эпидемія

прекратила дальнЪйшія освобожденія. Благонадежныхъ изъ интернированныхъ списывалъ украинофилъ свящ. Степанъ Макаръ. Кто попалъ въ его списокъ, надЪялся на освобожденіе. A попало въ него немало слабодушныхъ русскихъ, поселенныхъ послЪ освобожденія между мЪстнъши швабами. Такимъ образомъ освобождали въ ТалергофЪ мЪсто для прибывающихъ изъ Терезина. Изъ моихъ прихожанъ освобождено всЪхъ женщинъ къ концу августа 1915 года.

У ворот лагеря.

Терезинскій транспортъ.

Въ первыхъ дняхъ мая 1915 года привезено изъ Терезина около 800 человЪкъ интеллигенціи и размЪщено въ баракахъ второго и третьяго десятка. ПріЪхало так-же двое моихъ сыновей: Романъ, студентъ ветеринарнаго института, и Евстахій, студентъ-юристъ. Я зажилъ новой жизнью. На жалованье, получаемое мною съ марта мЪсяца, можно было жить довольно прилично. ВсЪ 120 коронъ расходовались на съЪстные продукты. Приходъ терезинцевъ оживилъ Талергофъ. Пополнился талергофскій хоръ, разсЪивавшій пЪніемъ скуку. Въ ТалергофЪ было много интернированыхъ женщинъ и барышень. Теперь онъ былъ похожъ, особенно въ теплые дни, на курортъ.

Богомольный народъ вначалЪ устраивалъ общія моленія по баракамъ или на улицЪ подъ бараками. Также по баракамъ исповЪдывали интернированные священники искавшихъ утЪшенія въ религіи и причащали умирающихъ. Больше всЪхъ положилъ трудовъ въ этомъ отношеніи о. Владиміръ Венгриновичъ, спЪшившій съ духовной помощью къ заразнымъ больнымъ и съ разрЪшенія властей сопровождавшій покойниковъ на мЪсто вЪчнаго покоя подъ соснами. Если умеръ священникъ, тогда покойника клали подъ баракомъ и, послЪ совершенія

обряда іерейскаго погребенія, отправляли на кладбище. Хоръ изъ опредЪленнаго количества мірянъ сопровождалъ покойниковъ, иногда по билетамъ. Почти всЪ священники священодЪйствовали безъ ризъ, ибо ихъ вначалЪ не имЪлось. Когда

лагерная администрація отдала интернированнымъ часовенку, назначено въ сентябрЪ 1915 настоятелемъ лагернаго прихода вольнаго священника о. Ярослава Карпяка. Священникамъ-узникамъ разрЪшалось свяшеннодЪйствовать ежедневно съ 5 ч. утра до 12 дня. Ставали къ обЪднЪ соборнЪ по три, a когда позже получились ризы, тогда и по восъми, дЪлая между собою сборъ на литур. вино и на оплату псаломщикамъ. По смерти о. Ярослава его мЪсто занялъ интернированный священникъ безъ права проповЪди. Иногда пріЪзжалъ сюда грек.-кат. священникъ изъ ВЪны.

Въ отсутствіе законнаго священника, т. е. послЪ смерти о. Карпяка, покойниковъ кропили священной водой подъ бараками, a затЪмъ уже безъ священника несли на кладбище.

Наборъ рекрутъ въ ТалергофЪ.

Военныя власти назначили надзирателями для каждаго десятка бараковъ трехъ офицеровъ лейтенантовъ. Между ними былъ мазепинецъ Чировскій. Онъ слЪдилъ за поведеніемъ русскихъ людей, въ особенности студенческой молодежи. Онъ доложилъ военнымъ властямъ, что лагерное заключеніе является для молодежи благодЪяніемъ, a лучшимъ наказаніемъ для нея явится военная служба на позиціи, Представленіе Чировскаго понравилось властямъ и въ іюлЪ 1915 г. устроили къ набору рекрутовъ. Взято на службу всЪхъ студентовъ и крестьянъ. Во время набора спрашивали каждаго, какой онъ національности. Каждый отвЪчалъ „Russe". До обЪда комиссія вовсе не обращала на это вниманія. Во время обЪда Чировскій по всей вЪроятности обратилъ вниманіе комиссіи, что въ ГаличинЪ нЪтъ „Russen" только „рутены" или „украинцы", потому одинъ изъ полковниковъ, членовъ комиссіи, сказалъ во время продолжающагося набора: „in Galizien gibt's keine Russen". Это не смутило студентовъ, они диктовали дальше: „Muttersprache-russisch". Это до того разозлило начальство, что оно распорядилось запереть въ „Einzelarest" всЪхъ студентовъ, стававшихъ къ набору до обЪда, считая ихъ солидарность предумышленнымъ упорствомъ. ВсЪхъ заперто 48 человЪкъ, между ними также моего сына Романа. Имъ угрожалъ военный судъ. Въ продолженіе мЪсяца удалось убЪдить все же „Militarkommando" въ ГрадцЪ, что слово „ruthenisch" искаженное выраженіе, имЪющее свое грамматическое начало въ словЪ „russisch", УбЪждать военныя власти помогалъ намъ офицеръ полякъ Осташевскій, надзиратель второго десятка бараковъ.

Наконецъ выпустили студентовъ изъ ареста, подвЪсивъ предварительно каждаго за руки на два часа на деревЪ (т. зв. „anbinden"). Ha военную службу взяли ихъ 10 ноября 1915 года.

НовыЪ транспорты изъ Галичины.

ПослЪ отступленія русскихъ армій изъ Галичины, австрійскія власти арестовали, кромЪ русскихъ, также украинофиловъ, поляковъ и евреевъ, словомъ всЪхъ, кто находился въ соприкосновеніи съ русскими войсками. Пустыя мЪста въ ТалергофЪ опять заполнились. Между новыми узниками нашелся ряный мазепинецъ изъ ЛЪска, Габлинскій, который въ 1914 году сердечно радовался арестованію Угерчанъ. Изъ поляковъ было много бургомистровъ, студентовъ и чиновниковъ, которые во время оккупаціи Галичины служили въ разныхъ вЪдомствахъ.

Въ 1916 году число жителей каждаго барака не превышало 100 человЪкъ. Гигіеническія условія улучшились, каждый изъ узниковъ имЪлъ уже по два одЪяла. Въ двухъ ресторанчикахъ можно было получить провіантъ. Чиновникамъ, получавшимъ ежемЪсячно жалованье жилось не плохо, a безденежное крестьянство сильно бЪдствовало, особенно тЪ, кто изъ дому не получали малЪйшей помощи. Со временемъ запрещено ресторанамъ отпускать провіанты узникамъ, приходилось доставать ихъ контрабандньмъ способомъ изъ Градца посредствомъ солдатъ и конфинированныхъ. Много въ этомъ дЪлЪ помогалъ г. Владиміръ Грабецъ, доставлявшій намъ продукты и передававшій наши письма на почту, за что былъ арестованъ впослЪдствіи и долгое время оставался въ подслЪдственномъ заключеніи.

Казенный столъ состоялъ изъ пятой части военной хлЪбной порціи на весь день. Утромъ получали отваръ изъ фасоли, въ полдень такой же отваръ изъ бураковъ иногда соленую рЪпу и кусокъ селедки, вечеромъ чай и два куска сахару. Узники теряли физическія силы, начали болЪть цынгой. Многіе, спасаясь отъ голодной смерти, занимались попрошайничествомъ. Во время раздачи обЪда передъ бараками интеллигенціи собирались десятками крестьяне съ просьбой отступить свою порцію.

Многія семьи посылали изъ Галичины своимъ роднымъ въ ТалергофЪ посылки со съЪстными припасами, которыя по пути портились или же, что часто случалось, пропадали.

Принудительныя работы.

ВначалЪ наряжали на работы исключительно интеллигенцію, въ особенности духовенство. Со временемъ, однако, интеллигенцію оставлено въ покоЪ и назначено ей ордонансовъ. На работы гоняли теперь крестьянъ безъ всякаго вознагражденія. Со временемъ раздЪлили ихъ на рабочія дружины землекоповъ, столяровъ, поваровъ, кучеровъ и т. п. и платили въ день по 20 геллеровъ, a начальникамъ дружинъ по 30 гел. Иногда къ ужину выдавалась рабочимъ прибавка изъ куска хлЪба или рыбы, больные же, которые не могли работать, были обречены на вЪрную смерть.

Въ 1916 г. была организована лагерная почта. Съ каждаго барака избрано одного разносчика писемъ, который со спискомъ жителей своего барака являлся ежедневно на сборный пунктъ всЪхъ лагерныхъ

почтальоновъ и получалъ корреспонденцію.

Ликвидація лагера.

Въ мартЪ 1917 г. разошлась вЪсть, что насъ отпустятъ домой. ВначалЪ не вЪрилосъ. Когда однако въ наши руки попалъ императорскій рескриптъ отъ 8 марта 1917 г., мы убЪдились, что желаніемъ Карла I. было освободить всЪхъ интернированныхъ, ибо самъ фактъ интернированія являлся безправіемъ, Въ виду этого было поручено исполнительнымъ властямъ въ спЪшномъ порядкЪ разсмотрЪть всЪ дЪла заключенныхъ и разбить ихъ на партіи. Началась лихорадочная работа, которая ознаменовалась окончательнымъ освобожденіемъ интеллигенціи въ день 30 апрЪля 1917 г. Мая 2 го и 3-го дня освобождено 800 крестьянъ, a остальныхъ опредЪлили на поселеніе по группамъ. Въ первую вошли принудительно конфинированные съ правомъ выбора мЪста жительства; во вторую вошли конфинированные съ правомъ жительства за предЪлами Галичины, a въ третью конфинированные съ правомъ возвращенія въ Галичину. ЗатЪмъ подЪлили узниковъ на т. зв. „bemittelt" и „unbemittelt", то есть со средствами и безъ средствъ. ПослЪдніе перевозились на казенный счетъ, но отпускались на волю во вторую очередь.

Я попалъ въ первую категорію. Избравъ мЪстомъ жительства свой приходъ Угерцы, вернулся домой вмЪстЪ съ прихожаниномъ Іосифомъ Устіановскимъ 10-го мая. Дома засталъ я жену съ одною дочерью въ матеріальной нуждЪ. Остальные члены семьи бЪжали въ Россію. Весь живой и мертвый инвентарь разграблено въ мое отсутствіе, a зданіе, гдЪ помЪщалась читальня и кооперативъ уничтожено до основанія.

Сообщеніе Вас. Поворозника

изъ с. Великая Березовица, Тернопольскаго у.

Путешествіе изъ Галичины въ Градцъ предполагалось въ пять сутокъ. За все время Ъзды кормили трижды супомъ, a конвоировавшіе насъ львовскіе полицейскіе издЪвались надъ нами невЪроятнымъ образомъ. Изъ Градца прослЪдовали въ Талергофъ, a затЪмъ обратно въ Градцъ для дознанія. Было насъ изъ Вел. Березовицы семь человЪкъ: Василій Поворозникъ, Николай Крупа, Петръ Украинецъ, АлексЪй Геремей, Іосифъ Грабовскій, Дмитрій Мушастый и Петръ Керничный.

Въ ГрадцЪ просидЪли въ тюрьмЪ девять мЪсяцевъ. Спали на голомъ полу, въ холодЪ и грязи, имЪя только по одной парЪ бЪлья, занимались все время истребленіемъ насЪкомыхъ. Обвинялись въ шпіонажЪ и измЪнЪ.

ПослЪ произведеннаго слЪдствія и судебнаго оправданія, отправлено стариковъ АлексЪя

Геремея, Іосифа Грабовскаго и Дмитрія Мушастаго въ Гминдъ, a ocтальныхъ на итальянскій фронтъ, гдЪ находились подъ строжайшимъ надзоромъ. Петръ Украинецъ потерялъ на позиціи правую руку, Петръ Керничный умеръ на военной службЪ въ Моравской ОстравЪ, Димитрій Мушастый умеръ въ ГминдЪ, a Николай Крупа умеръ дома. Остальные вернулись благополучно и живутъ до сихъ поръ.

Подъ карауломъ.

Сообщеніе свящ. Ант. Бучко

изъ с. Ладанцы, Перемышляаскаго у.

4-го сентября 1914 г. привезли въ Талергофъ 2000 узниковъ въ 92 вагонахъ. 13-го сентября переведено изъ нихъ въ военную тюрьму въ ГрадцЪ (K. u. K. Garnisonsarrest in Graz, Paulustorg. 15), гдЪ прожили мы полъ года. НЪсколькократно водили подъ конвоемъ въ военный судъ передъ снЪмченнаго чеха, который, услышавъ о нашемъ русскомъ происхожденіи, бЪсился со злости, угрожая револьверомъ.

6-го марта 1915 г., изъ-за недостатка доказательствъ, пріостановлено слЪдствіе, a 22-го марта, въ день паденія Перемышля, освобождено меня изъ тюрьмы съ опредЪленіемъ на поселеніе въ стирійскомъ городкЪ Гнасъ (старославян. Князь), Фельдбахскаго уЪзда, въ 7 km. отъ извЪстнаго курорта Gleichenberg. ШестимЪсячное заключеніе въ сырыхъ казематахъ сильно подорвало

мое здоровье и надЪлило ревматизмомъ.

Въ ГнасЪ началось новое страданіе. Ежедневная явка въ жандармское управленіе, ограниченіе свободы передвиженія до 7 km, въ окрестности, враждебное отношеніе мЪстныхъ жителей нЪмцевъ, дЪлали жизнь невыносимой. Тоска по роднымъ, отсутствіе извЪстій изъ родины и недостатокъ занятія убивали нравственно заточенцевъ, которыхъ число съ временемъ увеличивалось. Девятнадцать священниковъ и 23-хъ мірянъ обоего пола и разнаго возраста влекло тяжелую жизнь въ непривЪтливой чужбинЪ, гдЪ умерли священники: Мих. Гандякъ изъ Березки, Миронъ Черлюнчакевичъ изъ Крукеничъ и учителя: Гр. Задорожный изъ Джурина, І. Кульматицкій изъ Яворова - Наконечнаго. Ссыльные жили въ ГнасЪ два года. Когда же освобожденіе галичанъ было объявлено съ австрійской пардаментской трибуны, тогда одни были отпущены на свободу, a болЪе опасные для австрійскихъ властей были задержаны въ ГнасЪ.

Въ послЪднихъ дняхъ іюня, 1917 г., мнЪ было разрЪшено вмЪстЪ съ пок. свящ. Феод. Капко изъ Демянова переЪхать изъ Гнаса въ Drahotuse на Моравіи. Среди чеховъ началась совершенно иная жизнь. ВпослЪдствіи прибыли къ намъ изъ ВЪны священники: о. Маркелъ Раставецкій изъ Громна, о. Іоаннъ Мащакъ изъ Липицы Верхней и о. Николай Винницкій изъ Галича.

Въ ГнасЪ настоятель римско-кат. прихода разрЪшилъ только одному изъ нашихъ священниковъ служить въ мЪстномъ костелЪ, здЪсь же въ Drahotuse д-ръ Францъ Prikryl, извЪстный чешскій исторіографъ, весьма сочувственно относился къ нашимъ священникамъ, разрЪшая всЪмъ безъ исключенія жить въ своемъ костелЪ. Чехи откровенно оказывали свои симпатіи русскимъ галичанамъ.

Австрія опять заняла Галицію и заточенцамъ было разрЪшено вернуться домой. Въ половинЪ сентября авторъ статьи вернулся на свой приходъ въ Ладанцы, a на слЪдующій день явился ко мнЪ жандармъ, арестовавшій его 1914 г. Съ любопытствомъ, присущимъ ребенку, разсматривалъ онъ мои документы не подозрЪвая, что черезъ годъ тюрьма народовъ Австрія будетъ вычеркнута изъ списка великихъ европейскихъ государствъ.

Сообщеніе г. Крыжановскаго

изъ с. Небылова, Калуш. у.

Въ четвергъ вечеромъ, 3-го сентября 1914 пріЪхали мы въ Терезинъ въ сЪверной Чехіи, Сейчасъ же заперто насъ въ крЪпости, въ помЪщеніи кавалерійской казармы. За все время путешествія это былъ первый ночлегъ на соломЪ. На слЪдующій день вывели насъ на прогулку на земляныя насыпи кругомъ крЪпости, День былъ хорошій, кругомъ зелень, множество знакомыхъ, a всЪхъ интернированныхъ находилось въ ту пору въ ТерезинЪ несполна 1000 человЪкъ.

ЗдЪсь я роздЪлся и посмотрЪлъ на свои плечи. Отъ побоевъ полученныхъ въ КраковЪ кожа приняла темно-синій цвЪтъ. СвидЪтелями сему: бухгалтеръ Иванъ Пашкевичъ и купецъ Владиміръ Дришничъ, оба львовяне.

Въ полдень выдано котелки и обЪдъ, a послЪ послЪобЪденной прогулки и ужина заперто насъ на ночь въ тЪхъ же казармахъ. Въ началЪ получали хлЪба достаточно, съ теченіемъ времени однако порціи малЪли. Гулять разрЪшалось въ узкомъ внутреннемъ дворЪ. Въ дождливые дни сидЪли почти цЪлый день подъ ключомъ въ казармахъ. Такъ жили въ продолженіе трехъ мЪсяцевъ. Случалось, что наши ключники, идя на базаръ за покупками для кухни и буфета, брали охотниковъ изъ среды узниковъ въ городъ. Вообще жизнь въ ТерезинЪ была довольно сносной благодаря сочуствію и матеріальной поддержкЪ чеховъ. Дисциплина постепенно падала, не запирали насъ больше въ душныхъ кавалерійскихъ помЪщеніяхъ, разрЪшалось свободно входить въ казарменный дворъ и гулять тамъ подъ надзоромъ стражи.

5 го мая 1915 г. погрузили насъ въ спеціальный поЪздъ и черезъ двое сутокъ привезли въ Талергофъ. ЗдЪсь объявлено мнЪ рЪшеніе слЪдственной комиссіи для интернированныхъ въ ГрадцЪ, что останусь жить до конца войны въ ТалергофЪ, a въ августЪ вмЪстЪ съ другими опредЪлили на военную службу. Передъ отправленіемъ въ полкъ перевели меня въ 27-ой баракъ подъ надзоръ украинофила д-ра Вл. Чировскаго, извЪстнаго нашимъ талергофцамъ своей ненавистью ко всему русскому, a также вымогательствами и взяточничествомъ отъ интернированныхъ, за что былъ приговоренъ военнымъ судомъ къ 6-ти лЪтней каторгЪ.

Въ октябрЪ пріЪхалъ мой отецъ изъ Талергофа въ Oberhollabicum, a я отправился въ первыхъ дняхъ ноября на военную службу въ 33 полкъ ландверы въ КраковЪ. Не смотря на офицерскій чинъ, полученный мною еще въ 1906 году, и мой протестъ, меня опредЪлили въ полкъ на правахъ рядового, a заперли въ военномъ арестЪ вмЪстЪ съ однимъ крестьяниномъ изъ долинскаго уЪзда, заподозрЪннымъ въ государственной измЪнЪ и вмЪстЪ съ нЪкимъ Іосифомъ Гуменчукомъ изъ Дрогобыча. Въ старшіе назначено намъ ефрейтора Антона Цюру, учителя изъ Роздола, жидачевскаго уЪзда.

22-е марта 1916 вызвали меня въ канцелярію и здЪсь адъютантъ прочелъ мнЪ въ присутствіи полковника Фрейсингера рЪшеніе министерства краевой обороны, на основаніи котораго меня разжаловали въ нижніе чины по причинЪ моихъ опасныхъ политическихъ убЪжденій. Въ качествЪ ландштурмана служилъ затЪмъ въ 33, 91, 31 пЪхотныхъ полкахъ, въ послЪднемъ подъ командой добраго поручика Козака. Побывалъ на итальянскомъ фронтЪ, въ бояхъ на горЪ подъ Monfalerne, a послЪ болЪзни служилъ въ качествЪ военнаго писаря въ ПеремышлЪ вплоть до ноября 1918 года.

Сообщеніе Ивана А. Васюты.

Волковцы, у. Снятинъ.

Въ послЪднюю ночь передъ отъЪздомъ изъ сяноцкой тюрьмы мы узнали что насъ отвезутъ въ Грацъ. Однако, мы ошиблись въ нашихъ надеждахъ на лучшую жизнь, ибо проЪхавъ черезъ Грацъ, мы очутились въ ТалергофЪ.

Былъ мЪсяцъ ноябрь. Въ палаткахъ царили морозъ, грязь, насЪкомыя. Какъ позже оказалось, тамъ уже побывали до нашего пріЪзда тысячи людей. Палатки были назначены для карантина. Купить нечего, голодъ донимаетъ и нельзя выйти на просторъ, ибо палатки окружены колючей проволокой.

Группа интернированныхъ интеллигентовъ.

ПослЪ двухънедЪльнаго карантина отправляютъ насъ въ весьма примитивную баню. По серединЪ котелъ съ полутеплой водой, рядомъ разставлены грязныя корыта, полъ изъ каменныхъ, холодныхъ плитъ. Велятъ раздЪваться на дворЪ, на снЪгу. Одежду забираютъ для дезинфекціи, насъ гонятъ въ гангары купаться, a послЪ купели опять на снЪгъ одЪваться.

Въ новыхъ баракахъ, въ которыхъ размЪстились послЪ бани, страшная скученность. ЧеловЪкъ по 250—280 въ одномъ, ночью лежащимъ трудно повернуться.

Ежедневно пригоняли въ Талергофъ новыя партіи, ежедневно ихъ раздЪвали на снЪгу, послЪдствіемъ чего были массовыя заболЪванія заключенныхъ сыпнымъ тифомъ и другими болЪзнями. Эпидемія косила народъ десятками и сотнями. Въ одно время казалось, что весь лагерь вымретъ и одной живой души не останется.

Были между нами свои врачи, напр. Влад. Могильницкій изъ Бучача и д-ръ Войтовичъ изъ Перемышля. Они работали сверхъ своихъ силъ, однако результаты были незначительны. Нехватало лЪкарствъ, инструментовъ и средствъ.

Эпидемія между тЪмъ распространялась съ ужасающей скоростью. Какъ я уже выше упомянулъ, въ баракахъ находилось по 250 — 280 человЪкъ, a были бараки съ нарами въ три этажа, которые вмЪщали по 500 человЪкъ. БолЪли буквально всЪ. ВначалЪ такой больной чувствовалъ себя весьма несчастнымъ и одинокимъ. Когда же позже больной тифомъ видЪлъ, что сосЪдъ его справа не живетъ, слЪва догораетъ, сверху стягиваютъ покойника a въ коридорЪ лежитъ вмЪстЪ и рядомъ нЪсколько человЪкъ и бредитъ въ тифозномъ жару, тогда дЪлался постепенно равнодушнымъ къ своей болЪзни и къ окружающей его средЪ.Сегодня тебя тащатъ на кладбище, завтра меня, и такъ продолжалось безъ конца. Поднявшись утромъ съ постели, мы первымъ дЪломъ замЪчали на улицЪ передъ бараками покойниковъ въ разныхъ позиціяхъ — голыхъ, въ лохмотьяхъ. Одни лежали подъ навЪсами крышъ, другіе прямо въ грязи, a подъ часовенкой, къ полудню, набиралось ежедневно 30 — 40 — 50 гробовъ съ покойниками.

Эпидемія унесла въ продолженіи двухъ мЪсяцевъ до трехъ тысячъ жертвъ. ВсЪ онЪ схоронены подъ „соснами".

Въ другой половинЪ лЪта производился рекрутскій наборъ. ВсЪхъ до 50-лЪтняго возраста взяли на военную службу. Молодыхъ сейчасъ же погнали на позиціи, кто постарше, тЪхъ отправили въ началЪ 1916. Настало именно время когда австрійскіе вожди почувствовали недостатокъ въ пушечномъ мясЪ. Тутъ уже не разбирали, благонадежный ли человЪкъ или же политически заподозрЪнный, всЪ мало мальски внЪшне здоровые оказывались подходящими солдатами.

И меня опредЪлили въ началЪ марта 1916 на военную службу. Не стану скрывать, не понравился мнЪ этотъ сюрпризъ, однако съ другой стороны, почувствовалъ удовольствіе, что вырвусь изъ грязной клЪтки на свЪжій воздухъ, на Божій свЪтъ. Недолго радовался я свободЪ, ибо на третій день Пасхи меня опять арестовали, благодаря мазепинцу эксъ-жандарму Добрянскому - Демковичу, вертЪвшемуся между нами въ полку. Именно онъ обвинилъ насъ четырехъ въ государственной измЪнЪ, послЪдствіемъ чего мы очутились въ военной тюрьмЪ въ ГрацЪ. ПослЪ предварительнаго слЪдствія, продолжавшагося, въ общемъ, два мЪсяца, получили я и мой товарищъ Іосифъ Кебузъ изъ с. Пикуличъ, Перемышльскаго уЪзда, по 15 мЪсяцевъ, a студентъ М. Гукъ изъ Львова 18 мЪсяцевъ. Судъ опредЪлилъ намъ въ защитники украинофила д-ра Чировскаго, который однако своими разъясненіями суду относительно опасности для государства „руссофильскаго" движенія больше защищалъ свидЪтеля, то есть упомянутаго эксъ-жандарма, a намъ тЪмъ самымъ сослужилъ медвЪжью услугу. Конечно мы обжаловали

приговоръ, но безъ пользы и безъ результата.

По истеченіи двухъ мЪсяцевъ осматривалъ тюрьму генералъ, по національности изъ южныхъ славянъ. ВсЪхъ арестантовъ уставили въ двЪ шеренги, a генералъ обращается къ намъ съ вопросомъ, нЪтъ ли у кого какой-нибудь просьбы или жалобы. Тутъ мнЪ вспомнилась исторійка французскаго капитана Дрейфуса приговореннаго въ свое время за государственную измЪну къ четыремъ годамъ каторжныхъ работъ, какъ онъ послЪ двухълЪтняго заключенія исходатайствовамъ ревизію приговора и былъ освобожденъ отъ дальнЪйшаго наказанія. ЗахотЪлось и мнЪ попробовать счастья и я, скрЪпя сердце, выступилъ впередъ. Изложивъ свою жалобу и безпочвенную клевету со стороны доносчика, послужившую причиной незаслуженнаго наказанія, я просилъ генерала о пересмотрЪ моего и товарищей дЪла.

Группа крестьянъ

Не знаю, тронуло ли генерала наше несчастье или дЪйствительно онъ пожелалъ, чтобы правда восторжествовала, a быть можеть, зналъ кое-что о массовыхъ ссылкахъ галичанъ въ глубъ Австріи - онъ пообЪщалъ намъ заняться ближе нашей судьбой. Въ непродолжительномъ времени послЪ его отъЪзда намъ объявили, что будетъ пересмотръ дЪла въ дивизіонномъ судЪ и допросъ нами поставленныхъ свидЪтелей. Насъ отправили въ роту, a черезъ нЪсколько недЪль оправдали отъ вины и наказанія.

Во время второго разбирательства выяснилось, что нашъ споръ съ эксъ-жандармомъ неимЪлъ политическаго характера, угрожающаго цЪлости и суверенности Австрійской имперіи, ибо заключался въ

препирательствЪ относительно существованія въ ГаличинЪ русскихъ просвЪтительныхъ институцій и обществъ по окончаніи войны. Мы, конечно, отстаивали свою позицію, a доносчику хотЪлось видЪть въ ГаличинЪ монопольную мазепію, потому не постЪснялся оклеветать насъ передъ военными властями.

На судЪ признали эксъ-жандарма невмЪняемымъ, a насъ послЪ освобожденія отправили на италіанскій фронтъ, сперва въ Силянъ, a послЪ въ Кальдонасо и Asijado. ЗдЪсь мучились мы, взбираясь съ кирками и винтовками по Альпамъ, вплоть до развала Австріи.

Воспоминанія Ю. H. КисЪлевскаго изъ Коломыи.

Мы пріЪхали въ Талергофъ уже послЪ эпидеміи сипного тифа и тутъ были размЪщены въ выбЪленныхъ известью баракахъ. Зная, что въ этихъ баракахъ до нашего пріЪзда жили тифозные, и боясь заразиться въ помЪщеніи, мы все время пребывали во дворЪ, благо хорошая и теплая погода этому благопріятствовала.

Въ то время были уже устранены изъ службы лютЪйшіе начальники и разнаго рода коменданты въ родЪ Чировскихъ и замЪнены людьми интеллигентными и болЪе гуманными, Н. пр. одну изъ комендантскихъ должностей въ лагерЪ исполнялъ тогда оберлейтенантъ д-ръ Осташевскій, затЪмъ лейтенантъ Яскульскій. Упомянутые офицеры, въ виду ихъ хорошаго обращенія съ арестованными, были скоро отрЪшены отъ должности и отправлены въ дЪйствующую армію.

Низшая охрана всегда позволяла себЪ издЪвательскія, нечеловЪческія выходки по отношенію къ арестованнымъ, въ особенности къ крестьянамъ, вслЪдствіе чего интернированные прилагали всЪхъ усилій чтобы попасть въ наряды на работы внЪ лагеря, даже болЪе состоятельные изъ интернированныхъ просто откупались у стражниковъ отъ безчинствъ и надоЪдливыхъ, a иногда совершенно невыносимыхъ преслЪдованій. Упросилъ и я унтеръ-офиц. Сеницу (словенца) нарядить меня на полевыя работы въ сосЪднемъ графскомъ замкЪ.

Въ замкЪ познакомился я съ комендантомъ Eigenwirtschaft-a oберлейтенантомъ Калиною (чехомъ), которыи впослЪдствіи сдЪлалъ меня старшимъ дружины.

Теперь моя жизнь потекла болЪе разнообразно. Ежедневныя экскурсіи изъ лагеря въ замокъ должны были укрЪпить мое здоровье, сильно пошатнувшееся еще въ Терезинской крЪпости. Въ замкЪ перевозилъ я землю, садилъ и окапывалъ капусту. Когда же лагерный плацъ-комендантъ Уейскій (изъ интернированныхъ поляковъ), за взятки и вымогательства, былъ отстраненъ отъ должности, я согласился на усильныя просьбы моихъ знакомыхъ и сотоварищей

замЪнить уступившаго и былъ назначенъ на его мЪсто.

Моимъ новымъ положеніемъ въ средЪ лагернаго населенія пользовались главнымъ образомъ духовенство и мірская интеллигенція, желавшія подышать свЪжимъ воздухомъ. Подъ предлогомъ полевыхъ работъ въ рабочія дружины наряжалась, при соблюденіи извЪстной очереди, интеллигенція. Въ замкЪ былъ хорошій паркъ и небольшой лЪсокъ.

Сносясь постоянно по долгу службы съ главной канцеляріей, былъ я посвященъ въ нЪкоторые администр. секреты по управленію арестованными.

Талергофскій лагерь состоялъ изъ трехъ отдЪльныхъ дворовъ, по 10 бараковъ, съ кухнями и другими постройками. Въ каждомъ баракЪ находилось до 140 человЪкъ.

Все это были люди, противъ которыхъ уголовное слЪдствіе было уже пріостановлено. Каждымъ баракомъ управлялъ „циммеркомендантъ", получавшій для своихъ людей пропитаніе, одежду, отвЪчавшій за порядокъ и т. п.

Наша улица длиною въ одинъ километръ проходила черезъ всЪ три двора и упиралась въ рядъ бараковъ, гдЪ помЪщались интернированные, находившіеся еще подъ слЪдствіемъ. ЗатЪмъ стоялъ баракъ съ отдЪльными камерами для провинившихся и осужденныхъ въ административномъ порядкЪ лагеркомендантомъ. Дальше слЪдовали лазареты, изоляторъ для инфекціонныхъ больныхъ, прачешныя, кухни, конторы, карантинные бараки, баня, дезинфекціонный баракъ, a рядомъ съ ними православная часовенка.

Рядомъ съ часовенкой стояла небольшая постройка, помЪщеніе православнаго священника, жилъ въ ней, однако, офицеръ, ведшій реестръ покойниковъ.

Отсюда велъ путь на кладбище „подъ соснами". Дополненіемъ талергофской картины служили двЪ мертвецкія, одна рядомъ съ лазаретами, a другая въ концЪ лагеря, рядомъ съ арестантскими бараками, обЪ съ лаконическими и каждому изъ насъ весьма понятными надписями: „Mein letztes Heim" (моя послЪдняя обитель).

На границЪ 1-го и 2-го дворовъ была построена высокая электрическая водокачка, a въ двухъ противоположныхъ концахъ лагеря два бассейна, устроенные на случай пожара, откуда застоявшаяся вода заражала воздухъ въ цЪломъ лагерЪ.

Лагерь былъ обведенъ высокимъ заборомъ и колючей проволокой, дальше за проволокой съ внЪшней стороны караулили сторожевые посты.

Свободные участки внутри лагеря были засажены овощами, которыми впослЪдствіи насъ кормили.

Въ баракахъ Nr. l жили русскіе военноплЪнные, занятые въ ТалергофЪ въ качествЪ плотниковъ, пекарей, кузнецовъ и др. Лагерные магазины, пекарни, прачешныя, конторы и казармы для помЪщенія караульной команды, находились внЪ ограды.

Между интернированными находились цЪлыя семьи съ дЪтьми школьнаго и дошкольнаго возраста.

Для нихъ вмЪстЪ съ ихъ матерями былъ отведенъ баракъ Nr. 2 и была придЪлена одна сестра милосердія для ухода за маленькими арестантами.

Для семейной, но бездЪтной интеллигенціи, былъ отведенъ баракъ Nr. 30, съ отдЪльными комнатками и перегородками, a рядомъ съ часовенкой. построено нЪчто въ родЪ ресторанчика, предназначеннаго для располагавшихъ матеріальными средствами. Собственно говоря въ этой лавчонкЪ кромЪ кукурузнаго хлЪба, молока, табаку и колбасы весьма сомнительнаго качества, нечего больше было купить.

У входа въ лагерь стряла внушительная постройка, отличавшаяся размЪрами отъ остальныхъ талергофскихъ бараковъ. Это было лагерное управленіе съ цЪлымъ штатомъ полицейскихъ и военныхъ чиновъ, тутъ же помЪщалась почта.

Свиданія постороннихъ посЪтителей съ интернированными происходили въ жандармскомъ управленіи, всегда по особому разрЪшенію коменданта лагеря, полковника Штадлера, и всегда продолжались не болЪе 10 минутъ.

ВсЪ посылки въ лагерь и изъ лагеря тщательно провЪрялись стражей, корресподенція тщательно цензурировались по сколько вообще не считалась запретной или же не задерживалась на талергофской почтЪ по усмотрЪнію чиновника. Случалось, что посЪтители лагеря недЪлями ожидали въ ГрадецЪ разрЪшенія полковника на свиданіе съ интернированнымъ въ ТалергофЪ.

Въ жандармскомъ управленіи въ ТалергофЪ были заняты большей частью чиновники поляки изъ Галичины, эвиденцбюромъ вЪдали оберлейтенантъ Бехтлефъ, нЪмецъ, родомъ изъ Городка Ягайлонскаго, судебными дЪлами вЪдалъ оберлейтенантъ д-ръ Герцъ, еврей, человЪкъ совершенно безпристрастный, a почтой завЪдывалъ оберлейтенантъ д-ръ Винтеръ. Изъ низшихъ конторскихъ служащихъ помню капраловъ: италіанца Мерка, онЪмеченнаго чеха Гариха, и коломыйскаго еврея Маера Ляхса, бывшаго у насъ посредникомъ между талергофскимъ лагеремъ и внЪшнимъ міромъ. Ляхсъ перевозилъ неофиціонально въ Градецъ наши записки знакомымъ и роднымъ и исполнялъ иныя мелкія въ сущности, однако для насъ весьма важныя порученія.

Наивысшей властью въ лагерЪ былъ полковникъ, a его ближайшимъ органомъ являлось эвиденцъбюро съ различными секціями и многочисленнымъ штатомъ служащихъ. ОтдЪльные дворы въ лагерЪ имЪли кромЪ того своихъ комендантовъ, австрійскихъ офицеровъ, съ нЪсколькими унтерами и тЪ непосредственно сносились съ нами. Однимъ изь такихъ комендантовъ былъ офицеръ д-ръ Чировскій, мазепинецъ.

Была тутъ своя санитарная комиссія, состоявшая изъ полкового врача, двухъ замЪстителей, a въ качествЪ четвертаго члена этой комиссіи былъ допущенъ интернированный д-ръ Могильницкій изъ Бучача. На услугахъ санитарной комиссіи была цЪлая партія

могильщиковъ, набранныхъ изъ среды интернированныхъ.

Кладбище находилось на Flugfeld-Ъ подъ „соснами", гдЪ хоронились всЪ въ заранЪе заготовленныхъ глубокихъ и длинныхъ могилахъ и засыпались пескомъ и гравіемъ (мелкими камешками.) Хоронились покойники часто въ одной рубашкЪ. Въ послЪднемъ году существованія талергофскаго лагеря разрЪшалось хоронить покойниковъ въ сопровожденіи священника и интернированныхъ, однако не больше 200 человЪкъ по спеціальному разрЪшенію, и съ предложеніемъ именного списка. У изголовья каждаго покойника помЪщалась табличка, прибитая на колышкЪ, съ надписью, указывавшей фамилію покойника. Къ моменту упраздненія лагеря номера табличекъ дошли до 2.000 (двухъ тысячъ). РазрЪшалось ставить на могилахъ кресты, и талергофское кладбище покрылось трираменными крестами. Узнавъ случайно объ этомъ явленіи, пресловутый д-ръ Чировскій исходатайствовалъ у высшихъ властей разрЪшеніе обрЪзать рамена крестовъ, что затЪмъ и было продЪлано по его приказанію.

Получивъ назначеніе въ плацкоменданты, я постарался первымъ долгомъ облегчить хоть немного и улучшить до нЪкоторой степени долю заточниковъ. Предостерегалъ интернированныхъ о поступающихъ на нихъ въ лагерное управленіе доносахъ отъ тайныхъ агентовъ, находившихся въ лагерЪ, a принимая участіе при всякаго рода разслЪдованіяхъ въ качествЪ уже должностного лица и главнаго переводчика, я прилагалъ всЪ усилія, чтобы таковыя кончались хорошимъ исходомъ для подсудимыхъ интернированныхъ.

Многихъ изъ интернированныхъ я предупреждалъ о надвигающейся опасности и такимъ образомъ давалъ имъ возможность подготовиться надлежащимъ образомъ къ защитЪ. МнЪ это удавалось потому, что упомянутый итальянецъ Меркъ сообщалъ мнЪ обо всемъ, a въ нЪкоторыхъ случаяхъ я лично имЪлъ возможность вглянуть въ канцелярскія книги и документы. Во время моего плацкомендантства прекратилась постоянная перекочевка интернированныхъ изъ барака въ баракъ, о всякаго рода злоупотребленіяхъ низшей администраціи я докладывалъ высшему начальству и виновные наказывались. Также прекратились злоупотребленія съ выдачею почтовыхъ посылокъ, какъ писемъ такъ и продовольственныхъ посылокъ, вслЪдствіе установленія контролеровъ изъ среды интернированныхъ, которые всегда присутствовали при пріемЪ почты. Письма и иныя посылки теперь правильно доходили до рукъ интернированныхъ. ИмЪя доступъ во всЪ углы талергофскаго лагеря я имЪлъ возможность быть неофиціальнымъ передаточнымъ органомъ разныхъ записокъ и т. п. для интернированныхъ.

Тяжела была доля интернированныхъ крестьянъ. Не имЪя гроша при душЪ, не получая ничего изъ дому, и не имЪя посторонняго заработка, они занимались выдЪлкой табакерокъ, крестиковъ и т. п. вещичекъ и продавали ихъ

среди талергофцевъ. Знавшіе сапожное ремесло были опредЪлены въ лагерную мастерскую, гдЪ выдЪлывались соломенные валенки и обувь съ деревянными подошвами. Такая обувь поступала въ казну, кажется для нуждъ арміи.

Пища въ ТалергофЪ была плоха, a сильно ухудшилась качественно и количественно въ послЪднемъ году. Въ то время несостоятельные заточники опять заболЪвали, на этотъ разъ уже желудочными болЪзнями и осложненіями.

ВоенноплЪнные русскiе солдаты, въ баракЪ Нр. 1 Талергофскаго лагеря.

Въ то время мы выхлопотали также разрЪшеніе на устройсгво школы для дЪтей арестованныхъ и на постройку православной часовни, о которой я уже упоминалъ въ началЪ. Тутъ слЪдуетъ отмЪтить, что д-ръ Чировскій не оставилъ въ покоЪ и православнаго храма, донося полковнику, что часовенка является опаснымъ пропагаторомъ православія и цареславія среди интернированныхъ. Однако высшее начальство оказалось болЪе благоразумнымъ и не сочло нужнымъ закрывать молитвенный домъ, служившій для сотенъ арестованныхъ единственнымъ утЪшеніемъ и облегченіемъ въ тяжелыхъ условіяхъ талергофскаго заточенія. Самъ д-ръ Чировскій былъ затЪмъ арестованъ и приговоренъ къ нЪсколькимъ годамъ тюрьмы за нЪкоторыя свои темныя продЪлки.

Въ заключеніе скажу, что уже въ послЪднее время организовался въ лагерЪ маленькій струнный оркестръ, въ составъ котораго входили священники: Генсіорскій и Скобельскій, д-ръ Гриневецкій и другіе. Концерты оркестра, устраиваемые въ третьемъ дворЪ, собирали множество народа,

самопонятно арестантовъ; такимъ образомъ интернированные старались вносить нЪкоторое разнообразіе въ монотонную и печальную арестантскую жизнь.

Ю. Н. КисЪлевскій.

ФЕОФИЛЪ ВАСИЛ. КУРИЛЛО:

Дневникъ лемка изъ Талергофа

(съ 14-го сентября 1914 г. по 22-ое августа 1915 г.)

Сентябрь 1914 года.

14 сент. понедЪльникъ. — Въ 8 ч. вечера выЪзжаетъ первый транспортъ русскихъ лемковъ изъ Горлицкой тюрьмы, при уЪздномъ судЪ въ Горлицахъ.

Тюремныя власти, во главЪ со Скальчинскимъ, собрали насъ на тюремной площади, прочли списокъ всЪхъ насъ и, произведши ревизію вещей, приказали строиться въ ряды, по четыре; a отправиться вмЪстЪ съ этими вещами на вокзалъ. Держа вещи въ рукахъ, мы шли, не зная куда, и даже не смЪя спросить, куда насъ направляютъ.

При нашемъ выходЪ изъ тюремнаго помЪщенія собралась толпа мЪстныхъ жителей, которая относилась къ намъ почему-то враждебно и ругала насъ. На эту ругань мы не реаговали, a молча продолжали свой путь.

Сопровождаетъ насъ нЪсколько жандармовъ.

На вокзалЪ размЪщаютъ насъ въ товарныхъ вагонахъ числомъ больше сорока человЪкъ въ одномъ вагонЪ. На вагонахъ жандармы мЪломъ начертили надпись: „Ъдутъ москалофилы измЪнники".

15 сент. — ПоЪздъ трогается съ мЪста и затЪмъ дЪлаетъ остановку на каждой станціи. Почти на каждой станціи встрЪчаетъ насъ мЪстное населеніе и ругаетъ насъ.

НЪкая старая женщина, держа въ рукЪ молитвенникъ и четки, говоритъ своей сосЪдкЪ: „слушай Маша, я такъ чувствительна, курицы сама не зарЪжу, но того попа, что находится въ вагонЪ, я рЪзала бы по кусочкамъ". Кто-то сталъ бросать въ насъ пескомъ и бумагой. УвидЪвъ это, жандармъ закрылъ дверь вагона, и поЪздъ тронулся съ мЪста.

Прибываемъ въ г. Живецъ, та-же самая картина. Ъдимъ собственные припасы, купленные въ Горлицахъ, но экономно, ибо не знаемъ, какъ долго придется намъ Ъхать.

16 сент. — ПроЪзжаемъ черезъ Венгрію. Жара нестерпимая! Въ закрытомъ вагонЪ страшно душно, ибо насъ въ немъ много, a открывать вагонъ запрещено. НЪкоторые изъ насъ лежатъ на полу почти безъ чувствъ.

Вспомнивъ, что у меня въ вещахъ находится вода для полосканія зубовъ, вынимаю ее, самъ нюхаю и даю понюхать о. Дуркоту

изъ Ждыни. Это насъ нЪсколько освЪжаетъ. Лишь только жандармъ открылъ дверь вагона на нЪсколько минутъ, мы съ жадностью силимся хватать полной грудью свЪжій воздухъ. Лица наши красны, a глаза отъ духоты выпячены на верхъ.

17 сент., четвергъ. — Какъ только поЪздъ останавливается на какой нибудь станціи, сейчасъ жандармы освЪдомляютъ мЪстныхъ жителей, кого они везутъ. Жандармы открываютъ двери вагоновъ, толпа мЪстныхъ жителей уже поджидаетъ насъ, ругаетъ и даже требуетъ выдачи насъ, дабы растерзать насъ.

Кто-то изъ толпы сказалъ, что среди насъ находится професорь русскаго университета, я на это лживое заявленіе улыбнулся, за что толпа стала бросать въ меня камнями. Если бъ жандармъ не успЪлъ сейчасъ закрыть дверь вагона, то толпа могла бы и убить меня. На слЪдующей станціи толпа категорически требовала выдачи насъ для самосуда. Мы молчимъ и попрятавшись вглубь вагона, съ трепетомъ ожидаемъ неизбЪжной смерти, но къ нашему счастью поЪздъ трогается и жандармъ закрываетъ двери.

18 сент. пятница. — Въ 10 часовъ ночи прибываемъ въ г. Грацъ, въ Стиріи, послЪ въ Абтисендорфъ и Карлгофъ.

На вокзалЪ встрЪчаютъ насъ солдаты изъ Талергофскаго лагеря. Построивъ насъ въ ряды, по четыре, приказали намъ итти за собою. При свЪтЪ факеловъ идемъ пЪшкомъ въ лагерь подъ ударами прикладомъ и сапогами въ спину и куда попадетъ.

Идущій рядомъ со мною юристъ Дмитрій Качоръ изъ Водаковъ получилъ сильный ударъ прикладомъ въ спину, стиснувъ зубы, идетъ дальше, но отъ сильной боли навернулись слезы на глаза. Нашъ транспортъ раздЪляютъ по полевымъ шатрамъ („цельтамъ"), гдЪ по сторонамъ и по серединЪ находится нЪсколько сноповъ соломы. Спать можно тамъ только сидя, опираясь спиной о снопъ соломы.

НЪкоторые изъ насъ, сильно утомленные, засьшаютъ въ такомъ неудобномъ положеніи. На поданное нами прошеніе намъ разрЪшено было выходить за надобностью изъ шатра въ сопровожденіи солдатъ, но только на весьма короткое время, — больше одной минуты нельзя было употребить на естественную надобность подъ угрозой ударовъ прикладомъ или даже штыкомъ. РазрЪшеніе это было выдано только нЪкоторымъ изъ насъ, и то черезъ каждые 2 часа разрЪшалось обращаться съ просьбой о выходЪ за надобностью не больше, нЪмъ 4 лицамъ.

Съ момента выЪзда изъ Горлицъ не получали мы теплой пищи. Уничтожаемъ остатки привезенныхъ изъ Горлицъ съЪстныхъ припасовъ.

19 сент. суббота. — Ъсть не даютъ. Если у кого изъ насъ имЪется немного хлЪба, тотъ дЪлится имъ съ другими. СъЪстныхъ припасовъ нигдЪ нельзя достать.

Лагерь нашъ состоитъ всего изъ 10 меньшихъ шатровъ и одного большого и разбитъ на значительной песчаной равнинЪ. Нашъ транспортъ, кажется, былъ вторымъ,

такъ какъ часть шатровъ была занята какими-то людьми. Посты были заняты исключительно нЪмцами, говорящими простонароднымъ нарЪчіемъ Стиріи и ВЪны, такъ что и интеллигентные люди съ трудомъ ихъ понимали, a простой русскій людъ, который говоритъ только лемковскимъ нарЪчіемъ и подавно не въ состояніи понимать ихъ. ВслЪдствіе этого происходятъ частыя недоразумЪнія, кончающіяся большей частью руганью и побоями со стороны надзирателей.

20 сент., воскресенье. — Въ тотъ же день вечеромъ надзиратель нашего поста перевелъ насъ въ большой шатеръ. Въ этомъ шатрЪ нътъ ни дверей, ни соломы; пришлось спать на сырой землЪ, вслЪдствіе чего мы продрогли отъ холода. Ванька Михайловичъ Вербицкій сшилъ изъ полотенца мЪшокъ для своихъ вещей.

Испытываемъ голодь.

21 сент. Въ шатрЪ встрЪчаю Стефана Тыминскаго, стараго своего знакомаго, съ которымъ жилъ на квартирЪ у Брониславы и Феофилы Кржиштофиковской въ гор. ЯслЪ. Въ 10 ч. утра получаемъ впервые хлЪбъ и въ 5 ч. вечера полбу (пенцакъ).

22 сент. — Первый завтракъ. Визитъ врача. Получаемъ лекарства и незначительное количество соломы, которую раздЪлили между насъ коменданты шатра (циммеркоменданты).

Дождь. Шатры наши протекаютъ. Спать приходится на мокрой землЪ. НЪкоторые изъ насъ вырЪзываютъ изъ дерева ложки, другіе играютъ въ самодЪльные деревянные шахматы или же въ карты, а иные читаютъ книги, которыя случайно захватили съ собой. Врачъ осматриваетъ глаза интернированныхъ. На обЪдъ даютъ бульонъ съ рисомъ.

23 сент, — Пишу домой во Флоринку открытое письмо, a малограмотнымъ товарищамъ написалъ ихъ штукъ десять.

Для осмотра прибылъ нашъ врачъ д-ръ ЦЪханскій изъ Крыницы. Въ 10 1/2 ч. утра получаемъ хлЪбъ, a въ 3 ч. дня обЪдъ. Покупаемъ пледы, рубахи и пр. Новый визитъ врача. Спать пришлось въ платьЪ, прикрываясь шинелью.

24 сент. — Ванька Вербицкій брилъ меня. Покупаю молока за 9 геллеровъ, a булокъ за 12 и кружку для питья. Для интернированныхъ устраиваютъ кухню. Я простудился и схватилъ жестокій насморкъ. Знакомство съ О. Фольварковымъ.

25 сент. — Свящ. о. Сеникъ, членъ львовскаго сейма, и Стеранка подаютъ жалобу властямъ лагеря, описывая наше бЪдственное положеніе, жалуясь на то, что отъ голода и негигіеническихъ условій жизни въ лагерЪ умерло уже 9 человЪкъ интернированныхъ.

Сегодня довольно хорошій день.

Женщинъ переводятъ въ деревянный баракъ. Я гуляю въ своемъ плащЪ. Укладываю хлЪбъ въ ряды для раздЪла его между интернированныхъ большого шатра. Ложусь спать въ 6 ч. вечера. Ночью у о. Хомицкаго было кровотеченіе изъ носа. Въ шатрЪ ночью холодъ не выносимый, кому холодъ не даетъ спать, тотъ гуляетъ по шатру.

26 сент., суббота. — Въ 9 1/2 ч. утра солдаты привязали (т. е.

сдЪлали т. наз. „anbinden") одного русскаго къ столбу на 1 1/2 часа за то, что укралъ своему товарищу сорочку. Наказанный нЪсколько разъ терялъ сознаніе, a изъ промежностей между пальцами ногъ его показалась кровь. Стирка бЪлья производится у насъ, конечно, безъ мыла.

ВстрЪчаю здЪсь моего вЪнскаго товарища Феодосія Перчинскаго, который заказалъ черезъ надзирателя мыло. Укравшій хлЪбъ тоже получилъ наказаніе „anbinden".

И этой ночью невыносимый холодъ.

27 сент., воскресенье. — Хорошій день. Молебенъ Божіей Матери въ большомъ шатрЪ. Литургіи служить нельзя было, такъ какъ не было ни алтаря, ни сосудовъ, ни ризъ, ни даже богослужебныхъ книгъ. ПЪли всЪ, но многіе плакали и не могли больше пЪть.

Результатомъ этого молебна было новое распредЪленіе насъ по всЪмъ шатрамъ. Случалось и такъ, что отдЪляли дЪтей отъ родителей, брата отъ брата. Я попалъ въ шатеръ № 15. По этому поводу водворилось у насъ сумрачное и угнетенное настроеніе.

28 сент., понедЪльникъ. — Новая мойка бЪлья, ибо уже начинаютъ появляться паразиты и то большихъ размЪровъ. Пилъ молоко сильно разбавленное водой, причемъ количество этого купленнаго мною черезъ надзирателя молока было назначительно, a цЪна изрядная.

Группа австрiйскихъофицеровъ по управленiю лагеря.

ВстрЪчаю Маркуса, члена русскаго студенческаго Обшества "Буковина" въ ВЪнЪ.

29 сент., вторникъ. — Шесть человЪкъ интернированныхъ умерло утромъ, Солдаты, посыпавъ ихъ негашеной известью, вынесли и закопали, не позволяя, не только что служить панихиду при ихъ гробЪ,

но даже сопровождать тЪла умершихъ ихъ родственникамъ.

Подверглись наказанію „anbinden" еще 5 человЪкъ.

Сильный, холодный и пронизывающій вЪтеръ. Пишу малограмотнымъ крестьянамъ открытыя письма домой.

30 сент., среда. — Опять хорошая погода.

Вновь подверглись наказанію „anbinden" 2 человЪка.

Опятъ закопали солдаты 2 умершихъ, изъ которыхъ одинъ былъ православный.

Переводятъ насъ въ большой центральный шатеръ, ибо военноплЪнныхъ русскихъ перевезли въ другое мЪсто.

Скончался благочинный о. Кушниръ.

Октябрь 1914 г.

1 окт. — Меня избрали комендантомъ шатра.

КромЪ другихъ обязанностей я имЪю право дЪлить пищу среди заключенныхъ и платье и бЪлье, если таковыя присылаются въ шатеръ властями лагеря. Но увы, не смотря на то, что многіе изъ насъ ходятъ въ лохмотьяхъ и не имЪютъ средствъ покупать при посредствЪ властей лагеря необходимое платье (платить приходится за одно и тоже по нЪсколько разъ), ни бЪлья, ни одежды ни разу власти не выдали бЪднЪйшимъ изъ насъ.

Ночью холодно, чтобъ согрЪться, варимъ тайкомъ чай и попиваемъ его.

2 окт. — Опять хорошая погода. РазрЪшено гулять между шатрами и похоронить 4 умершихъ, въ ихъ числЪ одного студента, съ участіемъ хора. Вечеромъ даютъ намъ кофе.

3 окт., суббота — Хорошій день. Идемъ гулять между шатрами. Капитанъ осматриваетъ лагерь, Похороны баумайстра.

ВстрЪчаю о. Стефана Копыстянскаго и Григорія Пирога. Получаемъ кофе.

Прислали намъ жестяные котелки для супа (шальки). ДЪлаемъ списокъ людей другого шатра.

4 окт., воскресенье. — День ангела императора Франца Іосифа I. Въ отстояніи какихъ-нибудь 100 шаговъ отъ нашихъ шатровъ строятъ 2 деревянныхъ барака въ нЪкоторомъ разстояніи другъ отъ друга.

На плацу между этими деревянными бараками состоялась полевая обЪдня, на которой присутствуютъ представители всЪхъ шатровъ и бараковъ. ОбЪдню совершаетъ почтенный старикъ о. Долинскій, соборнЪ съ оо. членами сейма, Сеникомъ и Метеллой. Хоръ, состоящій изъ регентовъ, хорошихъ пЪвцовъ и студентовъ университета, числомъ до 150 человЪкъ, поетъ великолЪпно.

Присутствующіе австрійскіе офицеры изумлены и приходять въ восторгъ.

Изъ нашего шатра присутствуютъ о. Сприссъ и я.

Визитъ врача. Вечеромъ многіе изъ нашего шатра кашляютъ.

5 окт., понедЪльникъ — Хорошая погода. Кашель меня меньше мучитъ, желудокъ не въ порядкЪ, получилъ рвоту.

Къ намъ все прибываютъ новые интернированные. Число

обитателей нашего шатра достигаетъ уже 300 человЪкъ.

6 окт., вторникъ. — Ночь холодная, спать нельзя. Несогласія между главнымъ комендантомъ шатра о. Сприссомъ, a цельткомендантами: Севериномъ Гайдашевскимъ, Феофиломъ Ляшемъ и гимназистомъ Тюкомъ. О. Сприссъ требователенъ по отношенію къ подчиненнымъ и смиренъ по отношенію къ высшимъ. ВладЪя въ совершенствЪ нЪмецкимъ языкомъ онъ многимъ помогъ въ бЪдЪ, умЪя своевременно замолвить словечко у властей.

Въ разстояніи какихъ-нибудь 100 шаговъ отъ нашего шатра устроена купальня, состоящая изъ 2 маленькихъ комнатъ, могущихъ помЪстить человЪкъ 20. Въ каждой комнатЪ есть бассейнъ деревянный съ горячей водой.Насъ дЪлятъ на партіи не больше 30 человЪкъ, и каждую партію приводятъ къ купальнЪ каждые 1/2 часа. Первая партія, прибывъ на мЪсто, выстроилась въ рядъ и по командЪ тутъ на дворЪ передъ купальней раздЪвалась и голая вошла въ купальню, гдЪ стала мыться горячей водой. Но за то вторая и слЪдующія прибывали значительно раньше, до выхода купающейся партіи, несмотря на это солдаты немедля по ихъ прибытіи къ купальнЪ приказывали на дворЪ раздЪваться, и интернированные голые стояли въ строю, ожидая своей очереди иногда и пол-часа. Шелъ мелкій снЪгъ, обсыпая ихъ тЪла и одежду, лежащую у ихъ ногъ. Только когда партія предыдущая выкупалась и выходила, дабы на холоду одЪть промерзлую одежду, эти смерзшіе люди шли въ купальню мыться. Такое купанье явилось разсадникомъ болЪзней, тифа, воспаленія легкихъ и т. п.

Идемъ въ деревянный баракъ Nr. 2. О. Сприссъ, вмЪстЪ со своимъ дьякомъ Скобликомъ и мальчикомъ, идетъ купаться. Баракъ Nr. 2 настроенъ враждебно по отношенію къ О. Сприссу почему главнымъ комендантомъ барака выбирается Гайдашевскій. Безпорядки при раздЪлЪ пищи. Возстанавливаетъ порядокъ главный поваръ („zwei und zwei"), штыкомъ наказавъ троихъ.

Въ баракЪ Nr. 2 пробылъ я только одну недЪлю.

Производятъ дезинфекцію насъ и нашихъ вещей, кажется жидкимъ формалиномъ.

Какой-то священникъ держитъ проповЪдь.

Мы, лемки, сплачиваемся.

8 окт. — Холодный день. Гуляю съ Качоромъ. Похороны крестьянина. Купилъ молочную булку для больного о. Хомицкаго.

ВстрЪчаю толстаго Козеровскаго, юриста, моего вЪнскаго знакомаго. Коцко собираетъ заказы на покупку вещей въ ГрацЪ. Ъсть даютъ намъ не больше 2 разъ въ сутки; чтобъ убить ощущеніе голода, варю себЪ подобіе супа.

9 окт. — Познакомился съ о. Михаиломъ Еднакимъ, отцомъ Юльяна, б. предсЪдателя студенческаго Общества „Буковина" во ВЪнЪ.

Съ цЪлью прогулки рЪшили носить воду въ ушатЪ. Хорошая погода. За рЪшеткой лагеря, на поляхъ, мЪстные крестьяне собираютъ кукурузу и вяжутъ ее въ снопы. На площади передъ баракомъ

интернированные варятъ чай на импровизованной печкЪ. Одинъ изъ интернированныхъ пріобрЪлъ машинку для стрижки волосъ и такимъ образомъ зарабатываетъ на хлЪбъ. Одни изъ интернированныхъ, подъ наблюденіемъ техника, строятъ бараки, другіе приводятъ бараки въ порядокъ извнЪ и внутри, третьи занимаются игрой въ волка и овецъ.

Среди интернированныхъ встрЪчаю нЪсколькихъ членовъ семьи Хомяковъ. Свящ. о. Семенъ Савула говоритъ проповЪдь окружающей его довольно многочисленной толпЪ. На обЪдъ даютъ мясо съ манной кашей (грысикъ). Съ о. Сприссомъ устанавливаемъ проектъ работъ въ баракЪ на слЪдующій день. Вечеромъ настроеніе удрученное. ВсЪ сильно тоскуемъ по роднымъ мЪстамъ.

Прибываетъ транспортъ новыхъ интернированныхъ изъ Перемышля, между ними есть Наташа Несторовичъ.

10 окт., суббота — Холодный день. Главнымъ комендатомъ нашего барака состоитъ Унгехейеръ. Настроеніе въ баракЪ невеселое. На завтракъ даютъ намъ грязный супъ съ фасолью. Въ третьемъ баракЪ умеръ какой-то еврей, котораго вынесли изъ барака для установленія его смерти. Похороны одного крестьянина.

Привезли лемковъ изъ грибовскаго и сандецкаго уЪздовъ. Лагерныя власти провЪряютъ списки всЪхъ живущихъ въ деревянныхъ баракахъ. Женщины моютъ бЪлье, a сапожники 2-го барака починяютъ обувь. Чтобы узнать, кто прибылъ съ послЪднимъ транспортомъ, я вмЪстЪ съ однимъ священникомъ схватилъ ушатъ и отправился по воду.

Вижу передъ большимъ баракомъ, который предназначался для заболЪвшихъ холерой, своего отца свящ. Василія Курилло, настоятеля прихода Флоринки, о. Феофила Качмарчика изъ БЪлцаревой, съ сыновьями Людоміромъ, нотарьальнымъ депендентомъ, и Владиміромъ.

ОбмЪняться съ ними хоть бы словечкомъ нельзя было, такъ какъ за нами по пятамъ слЪдовали солдаты съ ружьями.

Несмотря на это по нЪскольку разъ хожу по воду, дабы хоть издали посмотрЪть на своего отца.

ВозлЪ этого большого барака для холерныхъ больныхъ находится главная кухня, a около нея стоитъ солдатская лавка, гдЪ съ разрЪшенія властей можно покупать и намъ необходимыя вещи.

11 окт., воскресенье. — Пасмурно. Въ три часа ночи о. Савула будитъ насъ плачемъ, говоритъ проповЪдь и, затихая, начинаетъ усердно молиться. Настроеніе подавленное, но молитвенное. Слышны кое-гдЪ стонъ и плачъ. Днемъ о. Дольницкій совершаетъ богослуженіе, заканчивая его параклисомъ.

Брился и совершаю прогулку вмЪстЪ съ Качоромъ и Іосафатомъ Крулевскимъ. Похороны 2 человЪкъ.

12 окт. — Встаю раньше, чтобы принести въ ушатЪ завтракъ, для барака, a главное, чтобы опять увидЪть своего отца.

Похороны православнаго священника. ЗатЪмъ о. Савула разсказываетъ собравшимся вокругъ него о своей долЪ и о своемъ отцЪ.

Толпа людей, окружающая костеръ и Савулу, слушаетъ внимательно его разсказъ.

Ввиду большого скопленія народа въ лагерЪ лагерныя власти принуждены были запастись новыми котлами, чтобы устроить спеціальную кухню для интернированныхъ. Теперь уже власти стараются дЪлать запасы съЪстныхъ припасовъ, чтобы не морить голодомъ заключенныхъ въ лагерЪ, что раньше водилось постоянно.

Лагерный врачъ раздаетъ небольшое количество пледовъ особенно нуждающимся. Оканчиваютъ постройку начатыхъ бараковъ и начинаютъ строить новые.

13 окт. — Хорошая погода. Раздаютъ нЪкоторымъ изъ нашего барака одЪяла. За баракомъ дЪлаемъ въ землЪ примитивныя кухни, чтобы варить часть пищи въ кострюлькахъ или даже кружкахъ, Священники служатъ вечерню.

14 окт. — Утро холодное. Покровъ Пресв. Богородицы. По случаю этого праздника молебенъ (параклисъ).

Передъ баракомъ лЪтомъ.

Получаю отъ матери изъ Флоринки 20 кронъ, и покупаю каучуковый воротничокъ, также заказываю гетры на ноги. Пишу Зенону Курилло, находящемуся въ арміи въ ЛайбахЪ (ЛюблянЪ).

Вновь приводятъ въ Талергофскій лагерь нЪсколько новыхъ транспортовъ интернированныхъ. Ночь теплая.

15 окт., четвергъ — День пасмурный. Съ разрЪшенія врача удалось мнЪ передать отцу купонъ съ записками отъ денежнаго перевода (на 20 кронъ) изъ Флоринки. Свиданія съ отцомъ добиться не могъ. ПосЪщаю больного Коцка. Къ своей

радости удалось мнЪ пріобрЪсти небольшой кусокъ мыла, Отдаю въ починку пришедшіе въ негодность сапоги.

Умеръ о. Людкевичъ, проф. каноническаго права.

15 окт. — Утро пасмурное. Позже распогодилось. ВстрЪчаю судью Юліана Подлускаго изъ Перемышля. Умерла одна изъ женщинъ. СовЪтъ ночью, намЪреваемся просить помощи для интернированныхъ у военнаго прокурора (кригс-анвальта), Одинъ солдатъ, чехъ холерическаго темперамента, высказываетъ довольно дикій взглядъ на культуру русскихъ крестьянъ. О. О. высказывается съ возмущеніемъ объ этомъ чехЪ и его взглядахъ, Ночью до того сильный дождь, что протекаетъ черезъ крышу и каплетъ мнЪ прямо на лицо Прикрываю шляпой голову и стараюсь заснуть, но напрасно.

Больному Коцку стало лучше, приношу ему пару носковъ. Г-жа Смигельская есть въ лагерЪ тоже.

17 окт., суббота. — Счастливый для меня день, ибо людей изъ транспорта Грибовскаго и Новосандецкаго перевели въ нашъ баракъ Nr. 8, такъ что живу теперь вмЪстЪ съ отцомъ и о. Владиміромъ Мохнацкимъ изъ Черной. Передаемъ другъ другу событія, происшествія съ нами и наши переживанія за время разлуки, вспоминаемъ прошлое. Впервые узнаю, что благочинный, о. Петръ Сандовичъ, и его сынъ Антонъ, студентъ философіи, с. Брунары, были разстрЪляны въ Новомъ СанчЪ. Эта вЪсть сильно потрясла всЪхъ насъ.

18 окт., воскресенье. — Заказываю вторично жилетку, ибо первый заказъ оказался безуспЪшнымъ. Холодно. Врачъ лечилъ по старымъ пріемамъ военныхъ врачей временъ Николая I. Онъ приносилъ съ собою лекарство одного рода и пичкалъ имъ всЪхъ больныхъ независимо отъ рода болЪзни, хотя мЪнялъ сорта лЪкарствъ, для разнообразія. Сначала давалъ аспиринъ, другой день каломель, a третій вновь аспиринъ или какое-то иное лекарство.

19 окт. — Подаю прошеніе объ освобожденіи меня изъ лагеря, и отдачЪ подъ судъ. Все тЪло моего отца ноетъ и болитъ, боли эти вызваны тЪмъ, что онъ былъ выброшенъ изъ автомобиля во время катастрофы, которая случилась по дорогЪ въ Новый Санчъ, куда его вмЪстЪ съ другими везли на военный судъ.

20 окт. — Меня избрали комендантомъ отдЪленія барака (цугскомендантъ). По новому повелЪнію властей лагеря намъ нельзя выходить изъ бараковъ съ 5 ч. вечера до 11 часовъ утра слЪдующаго дня, подъ угрозой удара штыкомъ. РазрЪшается выходъ или больнымъ или же за надобностью и то только партіями черезъ каждые 2 часа. Въ сортиръ шли мы сопровождаемые солдатами. ЗдЪсь по командЪ должны были скинуть брюки и сЪстъ на шестъ (дрючекъ) для отправленіи надобности, по истеченіи короткаго времени (около 2—3 мин.), успЪлъ-ли кто отбыть надобность или нЪтъ, раздавалась команда „одЪвайся". Вся картина продолжадась не больше 5 минутъ. Одинъ

старикъ не успЪлъ во время раздЪться, за что солдаты сбросили его въ гноевикъ и остались очень довольны своей шуткой. БЪднаго почти цЪликомъ испачканнаго испражненіями, сь трудомъ удалось намъ вытащить изъ этой ямы. Сначала и для мужчинъ и для женщинъ было одно отхожее мЪсто, такъ, что женщины должны были садиться на шестъ вмЪстЪ съ мужчинами. Только значительно позже для женщинъ устроили отдЪльное отхожее мЪсто.

21 окт. — Утромъ мыться можно только съ опредЪленнаго часа и то не больше 15 минутъ; кому бы пришла охота мыться больше или же не въ дозволенное время, того ожидалъ ударъ ногой и т.п. наказанія. Подавленное настроеніе среди интернированыхъ. День теплый, но пасмурный. 65 похоронъ уже было. Сегодня похоронятъ 66-го умершаго. Лагерныя власти сняли съ нашего барака запрещеніе выхода съ 5 ч. вечера до 11 ч. утра и раздаютъ намъ нЪсколько пледовъ и одЪялъ.

22 окт. — Холодный день. Какой-то купецъ-нЪмецъ продаетъ намъ фрукты по баснословно высокой цЪнЪ, при томъ держитъ себя вызывающе и гордо, какъ какой-нибудь паша турецкій. Сильный туманъ надъ лагеремъ.

Покупаю лекарство моему больному отцу.

ВозлЪ новыхъ деревянныхъ бараковъ строятъ новую кухню. Въ полЪ сохнетъ кукуруза въ снопахъ. Стирійскіе воробьи больше нашихъ. Военныя власти наказали одного солдата 5-часовымъ арестомъ за то, что не пробилъ штыкомъ интернированнаго крестьянина, за мнимое неповиновеніе ему же, т. е. солдату. Одинъ мальчикъ, осмЪлившійся закурить папироску, подвергся наказанію „шпанги".

Черезъ Абтиссендорфъ проЪзжаютъ на южный фронтъ одинъ за другимъ военные поЪзда.

На площади передъ баракомъ одни курятъ тайкомъ, ибо запрещено, другіе варятъ чай, a иные гуляютъ. Люди изъ шатровъ переходятъ въ деревянные бараки. НЪкоторые изъ интернированныхъ молятся по книгамъ. Женщины моютъ платья, a крестьяне держа грязныя рубахи въ рукахъ ищутъ и бьютъ вшей. Кое-гдЪ можно видЪть лежащихъ въ тЪни барака, на землЪ, людей и ведущихъ разговоры. Одни пишутъ прошенія къ начальству, на которые оно не даетъ отвЪта, другіе — полевыя открытыя письма, которыя большей частью не выходятъ изъ Талергофа.

Въ нашемъ баракЪ глухонЪмой изъ недопеченнаго хлЪба дЪлаетъ корзинки. Въ большомъ шатрЪ, въ которомъ совершался молебенъ (параклисъ), живутъ или жили въ разное время: о. Сприссъ, о. Михаилъ Вербицкій, бывшій законоучитель гимназіи въ ЯслЪ, о. Калужняцкій изъ Бортнаго, о. Волянскій, о. Дуркотъ, о. Цюкчинскій, о. Винницкій, o. Отто, o. Михаилъ Еднакій изъ Знагуевицъ, о. Феофилъ Хомицкій, свящ. членъ сейма Метелла, о. Билинскій, о. Кучма, о. Кушниръ, Д-ръ Костышинъ, о. Юркевичъ, Сваричевскій, Д-ръ Совинъ Димитрій изъ Горлицъ, Тыминскій Стеф., Дм. Вислоцкій - юристъ, Вислоцкій, народный учитель,

Феодосій Ядловскій, сынъ дьяка изъ Смерековца, Андрей Карлъ — юристъ изъ Лося, Димитрій Качоръ изъ Бодановъ, юристъ, Асафатъ Крулевскій, Емиль Гривна, уч. нар. съ отцомъ своимъ изъ Маластова, Слюзаръ, бухгалтеръ изъ Горлицъ, о. Сеникъ, Понтцкій, Юркевичъ и. др.

24 окт. — День теплый. Раздача соломы и пледовъ и составленіе списковъ новыхъ интернированныхъ.

25 окт.— воскресеніе. Хорошая погода. Богослуженіе.

26, 27, 28, 29 окт. - Не писалъ за отсутствіемъ бумаги, которой купить было негдЪ. О. Василій Курилло, съ о. Еднакимъ, и Мохнацкій заказываютъ въ лавкЪ тазъ для мытья, ибо до сихъ поръ мылись мы, поливая воду другъ другу на руки. Сильный дождь и какъ слЪдствіе его ужасная грязь кругомъ барака. Сидимъ въ баракЪ и скучаемъ.

30 окт. — Грязь просыхаетъ. День теплый. Приходятъ вещи моего отца (постель) изъ Бялой. Для насъ это событіе было радостью, ибо до сихъ поръ спали мы на соломЪ, a подъ голову приходилось класть или одЪяла или что нибудь подобное.

Наконецъ устроили почтовое отдЪленіе въ лагерЪ. О. Сприссъ избранъ главнымъ комендантомъ барака № 11. Читаю книгу „Піусъ IX и его политика" Пельчара. Впервые моемся въ тазу. Наказанію „anbinden" подвергся одинъ актеръ-полякъ за то, что ударилъ русскаго студента унив. Раставецкаго по лицу такъ сильно, что Раставецкій облился кровью.

Добія загоняетъ людей въ бараки, чтобы не смотрЪли на наказаннаго актера. Получаю заказанный пледъ, уплаченный до его полученія, но онъ плохого качества и очень тонкій.

31 окт.—Теплый день. Владиміръ Гоцкій захворалъ. О. С. надЪвъ на голову шляпу бой-скаута и подбоченясь, танцуетъ гопака къ общему веселію. Большая часть соблазненная теплымъ днемъ вышла изъ барака: нЪкоторые сЪли на скамейку, другіе варятъ чай, третьи гуляютъ или, держа руки въ дырявыхъ карманахъ, тускло посматриваютъ на проходящихъ, иные курятъ тайкомъ изъ пріобрЪтенныхъ тоже тайкомъ трубокъ, еще иные играютъ въ карты или самодЪльные шахматы. Иногда прохожіе толкаютъ другъ друга, извиняясь при этомъ. НЪкоторые заняты вырЪзываніемъ изъ дерева ложекъ, вилокъ, палокъ или изъ проволоки рЪшетчатыхъ корзинъ, иные же просто лежатъ на соломЪ и плюютъ въ потолокъ, на подобіе Тентетникова („Мертвыя души" Гоголя).

Главный поваръ приказалъ всЪмъ собраться съ котелками для полученія обЪда за полъ часа до его прихода. Мы собрались и, выстроившись въ ряды по четыре человЪка, ожидали прибытія повара болЪе 1/2 часа. Одинъ старикъ при этомъ заснулъ, когда дошла до него очередь, то главный поваръ черпакомъ отъ супа ударилъ его по головЪ за то, что тотчасъ же не подставилъ своего котелка.

У насъ господствуетъ ужасная скука. НЪтъ хуже наказанія, чЪмъ

бездЪйствіе. Читаю одну и туже книгу по нЪсколько разъ, ибо другой нЪтъ. Среди насъ появляются самоуки парикмахеры. Лучше и дешевле всЪхъ брЪетъ какой-то батюшка.

За бараками мЪстные стирійскіе крестьяне укладываютъ кукурузу на телЪги и свозятъ домой. Коровы пасутся въ полЪ. Озимь зеленЪетъ. Раздача въ баракЪ рубахъ и подштанниковъ въ небольшомъ количествЪ.

Ноябрь 1914 г.

1 ноября, воскресенье. — Холодный и пасмурный день. У кого-то пропалъ браслетъ. Въ 9 ч. утра лагерныя власти производятъ обыскъ по баракамъ, отнимаютъ курительную бумагу „Абади", и составляютъ списки денегъ, имЪющихся у интернированныхъ.

Нашъ „дядя" С. несетъ осторожно черезъ площадь съ гордымъ видомъ, котелокъ полный супа, посвистываетъ и кричитъ, чтобы ему уступали всЪ съ дороги, ибо жаль каждой пролитой капли супа.

Священники совершаютъ вечерню. Комендантъ поста зоветъ меня и велитъ передать священникамъ, что совершать вечерню запрещается. Благодаря моимъ настояніямъ онъ разрЪшаетъ окончить вечерню, но запрещаетъ ее впредь совершать.

2 ноября. — Дождливый и пасмурный день. Лагерныя власти отнимаютъ у интернированныхъ деньги, вносятъ ихъ въ депозитъ. Вводится строжайшая цензура всЪхъ писемъ.

Лемковъ изъ Горлицкаго и Ново-Сандецкаго уЪздовъ, совершенно безъ основанія заподозрЪнныхъ въ государственной измЪнЪ, переводятъ въ Грацкую тюрьму. О. Тофанъ подвергся 8-дневному одиночному тюремному заключенію въ лагерЪ за то, что продавалъ табакъ.

Вечеромъ, за бараками, возлЪ отхожихъ мЪстъ, подъ электрической лампой, О. Савула сказалъ собравшимся такую прочувственную рЪчь о будущемъ возвращеніи нашемъ въ Галичину, что у многихъ навернулись слезы на глаза.

3 ноября. — Пасмурно. Власти реквизируютъ суммы денегъ свыше 10 кронъ у интернированныхъ нашего барака.

Дядя С., видя солдата съ ружьемъ, сопровождающаго женщину съ младенцемъ на рукахъ, обратился къ нему со словами: „господинъ постовой, стерегите зорко этого маленькаго измЪнника, чтобы онъ вамъ не удралъ". ВсЪ присуствовавшіе скрытно улыбнулись, опасаясь ударовъ постового. Юречко изъ Новаго Санча внезапно заболЪлъ и исповЪдывался у присланнаго къ нему священника.

ВстрЪчаюсь со вдовой о. Максима Сандовича, православнаго священника изъ Ждыни, котораго разстрЪляли безъ суда и слЪдствія въ тюрьмЪ Горлицкой 6 сентября 1914 г., въ 6 часовъ утра.

4 ноября. — Раздача соломы по баракамъ. Лагерныя власти производятъ дознаніе, занося въ протоколъ показанія въ нЪкоторыхъ интернированныхъ изъ Перемыльскаго транспорта.

Солдатъ прокололъ штыкомъ одного ни въ чемъ неповиннаго интернированнаго.

Юстинъ Воргачъ изъ Флоринки просится въ нашъ баракъ, просьба его удовлетворена.

Воздухъ чистъ. Вечеромъ же туманъ нарываетъ землю, спустя нЪкоторое время онъ подымается вверхъ. Власти свозятъ дрова въ лагерь волами и лошадьми.

Сегодня кончается третій мЪсяцъ моего заключенія, напрасно потерянное время. Это наводитъ тяжкія думы, все раздумываю я, за что и зачЪмъ меня здЪсь держатъ такъ долго, сколько дней потерялъ я даромъ, никто и никогда мнЪ ихъ не вернетъ. Грустно и скучно! Каждую минуту можно ожидать ударовъ, побоевъ, криковъ и ругни.

Захарій Ставискій изъ СнЪтницы получилъ отъ своего тестя Александра Дубца переводъ на 10 кронъ, но безъ всякой дописи.

5 ноября. — День теплый, но пасмурный, солнца не видно. ВстрЪ-чаю цыганъ полотнянаго шатра, которые привЪтствуютъ меня радостно, какъ бывшаго своего коменданта, и хвастаютъ полученными отъ властей сапогами и платьемъ, такъ какъ, было, совершенно обносились. Все одна и таже пЪсня. Скука и тоска по роднымъ мЪстамъ.

6 ноября. — Маркусъ - комендантомъ какого то барака. Въ баракахъ Nr. 13 померло двое, одного изъ нихъ прокололъ солдатъ штыкомъ за то, что ссорился съ товарищемъ при раздачЪ соломы. Читаю вЪроятно сотый разъ „Потопъ" Сенкевича.

Въ лагерЪ холера. Уже ночью власти вывели караулы изъ лагеря и помЪстили ихъ за рЪшеткой. Курить въ виду этого уже можно, ибо никто не наблюдаетъ. Ужасный переполохъ въ лагерЪ. Новыя распоряженія по случаю холеры, изданныя врачами — интернированными. На плацу грязь. Запрещается варить чай! Караульные солдаты стоятъ сначала въ разстояніи 3-хъ шаговъ отъ рЪшетки, a потомъ въ разстояніи 10-ти шаговъ. Лагерные повара уже не раздаютъ пищи каждому отдЪльно въ котелки, a только въ ушаты, на каждый баракъ въ отдЪльности. Изъ ушатовъ мы сами дЪлимъ пищу между собою. ВсЪ лагерныя лавки (кантины) закрыты. Получить съЪстныхъ припасовъ, табаку или чего-либо другого, нельзя. Курильщики собираютъ послЪднія крохи табаку, вытряхивая изъ кармановъ табачную пыль и курятъ эти остатки, съ трепетомъ думая и спрашивая, что имъ придется курить, если кантина долго будетъ закрыта. Ванька Вербицкій изображаетъ на бумагЪ картинки жизни интернированныхъ въ лагерЪ. Онъ тщательно оберегаетъ и прячетъ свою живопись отъ ненадежныхъ глазъ.

7 ноября — День холодный и пасмурный. Стирійскіе крестьяне продаютъ намъ хлЪбъ за рЪшеткой. Покупаю 4 1/2 головки чесноку за 30 геллеровъ, какъ противохолерное средство. Иду съ людьми за хлЪбомъ за рЪшетку, Въ ангарахъ для аэроплановъ встрЪчаю массу русскихъ. Полотняные

шатры, какъ видно, опорожнены отъ живущихъ въ нихъ.

Лагерныя власти созываютъ всЪхъ врачей на совЪтъ. Учитель народный Ч. разсказываетъ исторію своей жены, которая была еврейкой и перешла въ католичество. Евреи хотЪли ее отравить, но ей удалось бЪжать и спрятаться у католическаго священника, который и обвЪнчалъ ихъ.

На прогулкЪ.

Вечерню совершаютъ священники на плацу. Полякъ УЪйскій, редакторъ „Боруты", разсказываетъ мнЪ исторію свого заключенія. Среди насъ находится польскій литераторъ Корнилій Попель со своей женой.

Сегодня канунъ праздника св. Димитрія. Это напомнило мнЪ ярмарки въ Избахъ и БЪлцаревой. Это были хорошіе дни.

Священники собираютъ деньги на покупку церковныхъ ризъ, ибо всего на все имЪется одна епитрахиль. Лагерныя власти передаютъ намъ новыя распоряженія черезъ свящ. о. Коломыйца.

8 ноября. — Отецъ Василій Курилло собралъ 14 кронъ 41 геллеровъ на покупку ризъ. СмЪна караула возлЪ кухни. Д-ръ фил. Брытъ Симеонъ, еврейскій равинъ изъ Ценшковицъ, собиратся Ъхать въ ВЪну вмЪстЪ съ другими русскими подданными, по сколько получитъ разрЪшеніе. За рЪшеткой русскіе военноплЪнные продаютъ съЪстные припасы, ибо кантина закрыта. Разговариваю съ Попелемъ. Ночной караулъ въ каждомъ баракЪ. Даю для починки брюки, и въ ожиданіи ихъ починки хожу въ бЪльЪ въ теченіе 2 часовъ, вслЪдствіе чего сильно простудился, такъ какъ другихъ брюкъ не было.

9 ноября. — По площади ходитъ въ веселомъ настроеніи дядя

C. и поетъ: „ПоЪдемо нынЪ, о которой годинЪ, скажитъ менЪ добрыи люди, о которой годинЪ?" — и говоритъ окружающимъ: „Дядя пЪлъ бы вамъ, но горло просохло, надо его смазать смальцемъ." Получивъ 26 геллеровъ отъ кого-то, говоритъ: „Дядя теперь, пожалуй, и споетъ вамъ, а-лишь смотрЪть, нЪтъ ли гдЪ-нибудь караульныхъ". Оглядываясь на всЪ стороны, поетъ и танцуетъ. ВсЪ смЪются. Напуганный этимъ громкимъ смЪхомъ, онъ вдругъ останавливается и пугливо озирается на всЪ стороны, не идетъ ли гдЪ караульный солдатъ.

„Жебысте до Галичины поЪхали

И мене вспоминали

Жебысте до Галичины поЪхали

И мене съ собой забрали".

Говоритъ эти слова, прощаясь съ нами.

День холодный. Кантина для продажи сала открыта. За рЪшеткой продаютъ хлЪбъ и чай. Въ шатрахъ умерло двое людей. Такой холодъ, что весь день приходится ходить въ шинели, a то еще продрогнешь. Обыкновенная картина барачной жизни, описанная уже нЪсколько разъ.

Знаменіе момента: Среди насъ появились торговцы лукомъ и чеснокомъ, какъ противо-холернымъ средствомъ. Д-ръ Брытъ и Генрикъ Боссовскій торгуютъ чаемъ и сахаромъ. Порція съ сахаромъ стоитъ 6 геллеровъ. НЪкоторые изъ насъ Ъдятъ хлЪбъ съ саломъ или смальцемъ, которые покупаютъ въ кантинЪ по значительно взвинченной цЪнЪ. Лагерныя власти разрЪшаютъ покупать по небольшому ломтику бочна (кайзерфляйтъ) у торговца нЪмца, опять таки по баснословно высокой цЪнЪ. Ночью Коломыецъ съ понятыми производитъ осмотръ всЪхъ и всего, про вЪряетъ наличность у всЪхъ заключенныхъ въ баракахъ.

10 ноября, — День солнечный и теплый. Встаю позже обыкновеннаго. Коломыецъ прочелъ намъ бумагу, по которой 70 человЪкъ поименно судъ освободилъ и вскорЪ ихъ пустятъ домой. СлЪдственныя власти производятъ допросы интернированныхъ черезъ рЪшетку.

Осматриваемъ картины Ваньки Вербицкаго и онЪ намъ очень нравятся, какъ дЪйствительно вЪрное воспроизведеніе лагерной жизни. Совершаю прогулку по площади въ обществЪ г-жи Сандовичъ и студентовъ.

Врачъ разрЪшилъ намъ Ъсть ветчину, но только больнымъ, каждому больному по 2 небольшихъ ломтика. Заказанная нами ветчина прибыла, и я съ Гоцкимъ дЪлимъ ее между интернированныхъ, за плату. Часто переносимъ зубную боль. Врачи казенные неумЪло рвутъ зубы до того, что послЪ этой операціи все лицо напухаетъ. МнЪ тоже былъ вырванъ зубъ. Д-ръ Могильницкій изъ Бучача констатировалъ у меня разрывъ десны и кровотеченіе. Въ баракахъ очень много больныхъ, которымъ не даютъ молока. О. Владиміръ Мохнацкій впервые за все время своего интернированія осмЪлился закурить папироску. Одинъ студентъ продаетъ табакъ и бумагу на папиросы. За одинъ листокъ на одну папироску беретъ 6 геллеровъ. Пачку табаку, цЪна которой въ

обычное время была всего 13 геллеровъ, продаетъ за 1 крону 60 геллеровъ. Узнаю, что матеріалъ на постройку барака стоитъ 5.000 кронъ. Работа почти ничего не стоила, ибо мы сами строили бараки по приказу властей. ВЪроятно главный мастеръ и его подчиненные, состоящіе на казенной службЪ, что-нибудь и получали изъ казны, но мы обязаны были работать даромъ. Сегодня караульнымъ ночью въ баракЪ нашемъ состоитъ равинъ Брытъ; отъ этой обязанности освобождаются только или старики или же больные.

11 ноября. — Туманъ, около 10 ч. появляется солнце. Иду съ однимъ священникомъ за хлъбомъ и вижу, что въ шатрахъ еще много — интеллигентовъ. Опять составляю списокъ людей нашего барака. Нашъ дядя ведетъ веселую бесЪду съ барышнями. НЪкоторыя женщины варятъ гуляшъ изъ копченаго мяса. Скука ужасная.

12 ноября. — Въ 10 1/2 час. утра падаетъ дождь. Выйти нельзя. Сидимъ въ баракахъ и со скуки всЪ варимъ чай, или куримъ. Мыдлякъ заболЪлъ инфлуэнцой. Въ 4 ч. пополудни 77 „украинцевъ" выходятъ въ сопровожденіи невооруженныхъ 5 солдатъ изъ лагеря, это тЪ, кого выпустили на волю. Идутъ въ Грацъ. Многіе изъ насъ сопровождаютъ ихъ до рЪшетки. Въ баракахъ Nr. 8 выпущены на свободу: Шеремета, о. Коренецъ и Чеснокъ. У нихъ отбираютъ котелки.

13 ноября. — Ясный солнечный и теплый день. Нашъ баракъ долго былъ изолированъ и входъ неживущимъ въ немъ былъ запрещенъ, Я караулилъ ночью въ баракЪ и передъ баракомъ. Встаю въ обыкновенное время и иду съ другими за хлЪбомъ въ ангары, ибо услышалъ, что прибылъ какой-то транспортъ новыхъ интернированныхъ. УвидЪлъ, понятно, издали, о. Хиляка Дмитрія, пароха изъ Избъ, Грибовскаго уЪзда. СлЪдственныя власти допрашиваютъ „украинцевъ". Власти не хотятъ отправлять нашихъ писемъ. НЪтъ никакихъ свЪдЪній изъ Галичины. Зарождается предчувствіе великихъ событій.

14 ноября. — Хорошій день. Чувствую сильную боль въ спинЪ. За баракомъ и гимназисты и старшіе занимаются гимнастикой. Вечеромъ видимъ, какъ люди возлЪ полотняныхъ шатровъ жгутъ солому съ вшами на кострахъ. Дымъ отъ этихъ костровъ стелется по цЪлому лагерю. Собралъ 6 кронъ 9 геллеровъ на покупку лизоля, какъ дезинфекціоннаго средства. Лизолемъ моемъ руки по нЪсколько разъ въ день.

15 ноября. — Воскресенье. Сумрачно и грязно. Иду съ людьми за хлЪбомъ и завтракомъ. Священники правятъ обЪдню. Стерегущіе насъ солдаты, пользуясь свободнымъ временемъ, охотятся на зайцевъ въ ближайшемъ лЪсу.

Вечерня. ПослЪдній день карантина. Раздаютъ почту. Священники, развлеченія ради, играютъ въ карты. Вчера Д. поссорился съ Манькой изъ-за аферы Корнгольда. Маньку переводятъ въ пятый баракъ.

16 ноября. — Приморозокъ. Мои штаны и сапоги пришли въ негодность. Читаю повЪствованіе

„Брилліанты барышни". Приводятъ два новыхъ транспорта интернированныхъ, одинъ изъ Горлицъ, сопровождаемый преподавателемъ гимназіи Ельяшомъ, какъ комендантомъ транспорта, a другой изъ Кракова. РазрЪшеніе полковника курить явно вызвало великую радость у курящихъ, которые тотчасъ же воспользовались правомъ, демонстративно куря на открытомъ воздухЪ.

17 ноября, вторникъ. — Врачъ призналъ меня больнымъ и велЪлъ лежать въ теченіе 3 дней. Лежу на соломЪ; народный нашъ поэтъ Федорчика посЪщаетъ меня и читаетъ мнЪ для развлеченія свои произведенія.

Священникъ о. Кмицикевичъ — Савинъ заболЪлъ инфлуэнцой и лежитъ тоже на соломЪ.

Сегодня врачъ впервые приказалъ натопить желЪзную печку, что вызвало среди насъ восторгъ, ибо часто мы прямо таки замерзали отъ стужи, въ особенности ночью. ВсЪ мы собрались кругомъ печки и радуемся словно дЪти, теплу, распространяемому этой благодЪтельницей. Килограмъ чаю, какъ я узналъ, стоитъ 15 кронъ. ПосЪщаютъ меня д-ръ Дм. Собинъ и юристъ Карелъ Андрей изъ Лося. Говорятъ, чтобы я составилъ списокъ всЪхъ интернированныхъ лемковъ и возобновилъ Горлицкія записки. Первыя мои записки изъ Горлицкой тюрьмы, послЪ разстрЪла православнаго священника о. Максима Сандовича, бросилъ въ терновникъ, опасаясь обыска. (Мащакъ и картины Ивана Вербицкаго). Отецъ Курилло впервые со дня заключенія куритъ папиросу.

Власти лагеря приказали впервые наклеивать на письма почтовыя марки, Очевидно, до сихъ поръ онЪ бросали наши письма въ мусоръ, не высылая ихъ. Марка на письмо стоитъ уже 35 геллеровъ, a не 25 какъ прежде. Поляки идутъ въ 5-ый баракъ, a свящ. о. Отто, Еднакій, и учитель Емильянъ Гривна, вмЪстЪ со многими другими, переходятъ въ нашъ баракъ. Нашъ баракъ переименовали въ 5-ый, a пятый въ первый! Власти лагеря заводятъ новые порядки. Коломыецъ и Добія состоятъ ихъ адъютантами. Первый изъ нихъ усердно работаетъ съ утра до поздней ночи.

18 ноября. — День немного солнечный, но вЪтренный. ВозлЪ шатра раздаютъ почту, Я выбралъ двухъ изъ нашего барака въ качествЪ надзирателей за исправностью печекъ, за ихъ отвЪственностью. Эти люди вскорЪ пріобрЪли у насъ особое уваженіе, такъ какъ даже само приближеніе любого изъ насъ къ печкЪ отъ нихъ зависитъ.

19 ноября. — Похороны свящ. о. Сандровскаго. День солнечный, но дуетъ холодный вЪтеръ. Распространился слухъ, что 98 „украинцевъ", выпустятъ на свободу. Свящ. Отто и Еднакій на паяхъ намЪреваются пріобрЪсти умывальникъ (тазъ). Составляю списокъ лемковъ нашего барака.

20 ноября. — День солнечный, но вЪтренный. Произвожу дезинфекцію нашего барака известью,

посыпая ею дорожки между рядами соломы, на которой мы спали.

21 ноября. — Холодно. Первая „вечерниця" въ 4 баракЪ. Свящ. Дм. Хилякъ переходитъ въ нашъ баракъ.

22 ноября, воскресенье. — День св. Михаила. Первый снЪгъ, Первая обЪдня и вечерня въ нашемъ баракЪ, которыя о. Отто совершаетъ себорнЪ со всЪми священниками.

ВмЪсто лошадей.

Я состою второй день замЪстителемъ главнаго коменданта барака. Феологъ Орскій и философъ Перегинецъ состоятъ надзирателями отдЪленій въ баракЪ.

Вчера нЪкоторые изъ нашего барака справляли свои именины. Свящ. Діонисій Мохнацкій изъ Мохначки находится въ нашемъ баракЪ. Въ баракЪ № 7 устроена вечерника. ПосЪщаю больного о. Нестора Полянскаго.

23. ноября. — Большой снЪгъ. ВстрЪчаюсь съ Дм. Вислоцкимъ. За бараками молодежь играеть въ снЪжки. Раздаютъ нЪсколько паръ рубахъ и одЪялъ въ нашемъ баракЪ.

24 ноября. — Утромъ снЪгъ, нЪсколько позже мелкій дождь Иду за завтракомъ. Высылаемъ Могилу, Савицкого и Шуха за углемъ, ибо становится холодно, Власти не хотятъ дать угля, утверждая, что переговоры съ поставщнками (собственно торговцами) угля еще не-закончены. Многіе, въ ихъ числЪ и я - сильно кашляютъ. Похороны Кобылки Николая.

Власти перевели всЪхъ евреевъ въ 11 баракъ, который потому и получилъ названіе „еврейскаго."

25 ноября. — Сегодня раздаемъ полученныя отъ властей рубахи и

подштанники между людей нашего барака.

26 ноября. — Узнаю, что почти въ каждомъ баракЪ образовался хоръ.

27 ноября. — Много новыхъ людей переходитъ въ нашъ баракъ. Падаетъ снЪгъ, но въ общемъ тепло.

28 ноября. — Пришелъ новый транспортъ интернированыхъ, который распредЪляютъ по баракамъ. Въ нашемъ баракЪ есть 200 человЪкъ, изъ которыхъ нЪкоторые спятъ на сырой землЪ, ибо нЪтъ соломы, Солома, на которой мы спимъ, стерлась и смЪшалась съ грязью.

29 ноября. — Холодно. Вода замерзла. Потомъ потеплЪло. Иду съ людьми къ повару съ ушатомъ за завтракомъ, котораго поваръ старается дать какъ можно меньше. Отправляюсь послЪ этого вторично къ повару съ просьбой дать намъ немного угля, ибо въ баракЪ отъ стужи нельзя выдержать, a много больныхъ стонетъ и трясется отъ холода, но пьяный поваръ съ палкой бросился на меня и лишь благодаря его помощнику, русскому, я успЪлъ спастися бЪгствомъ. Мои люди тоже удираютъ, послЪдній изъ нихъ, стоявшій найближе къ повару получилъ ударъ въ спину палкой, которую поваръ, съ выкрикомъ отборныхъ ругательствъ, бросилъ ему въ догонку.

Молодежь устраиваетъ хоровое пЪніе въ баракЪ. Она поетъ и лемковскія свЪтскія и церковныя пЪсни. Люди злой воли доносятъ на неe 2 постовымъ, которые сейчасъ поспЪшили къ нашему бараку, но намъ удалось уладить этотъ инцидентъ мирнымъ образомъ.

Получилъ открытку отъ Ивана Черкавскаго, преподавателя гимназіи въ отставкЪ, который справляется про адресъ живущаго теперь во ВЪнЪ Іосифа Гартвига, полковника въ отставкЪ.

30 ноября. ПонедЪльникъ. — Въ баракЪ холодно. Власти раздаютъ женщинамъ нЪсколько десятковъ сапогъ и солому. Одному священнику за то, что хотЪлъ взять себЪ немного соломы, солдатъ палкою перебилъ руку.

СлЪдственныя власти допрашивають гимназиста Богдана Кмицикевича. Въ нашемъ баракЪ починяютъ дверь, которую никогда нельзя было плотно закрыть. Мизеракъ чиститъ лампу. Д-ръ Масцюхъ Ъстъ хлЪбъ съ масломъ и, слыша пЪніе, говоритъ: ,,вотъ лемки поютъ!" Червинскій просматриваетъ исторію. Одни варятъ чай, другіе же изъ кубиковъ, купленныхъ въ кантинЪ, варятъ гороховый супъ. НЪкоторые же отогрЪваютъ полбу, воображая себЪ, что она пріобрЪтетъ лучшій вкусъ.

Кирилловъ, производящій чистку бЪлья, приводитъ его въ порядокъ, совмЪсгно со старикомъ Базаромъ. Кто-то изъ крестьянъ просилъ другого остричь его. Гривна съ какимъ-то филологомъ играютъ въ шахматы. Свящ. Отто Ъстъ очень медленно, a o Еднакій молится изъ молитвенника.

Декабрь 1914.

1 — 2 декабря. — Около 130 человЪкъ, наши „украинцы" и

поляки, выпущенные на свободу, выЪхали уже не сопровождаемые конвоемъ, въ Грацъ. Передъ тЪмъ лагерныя власти отобрали у нихъ данные имъ казенные предметы, какъ „менажки", одЪяла и пр.

Изъ нихъ 10 человЪкъ, за неимЪніемъ путевого документа, вернулись. Нашъ баракъ получилъ незначительный транспортъ соломы. ВыЪхавшіе въ Грацъ были: Подлускій Владиміръ изъ Перемышля, Посадскій Левъ, о. Крушельницкій, о. Левицкій Августъ и Владиміръ, оо. Охримовичъ, Гродзицкій изъ ЗарЪча, юристъ Ладыка, Шухевичъ Юліанъ, начальникъ почтоваго отдЪленія въ Ценжковицахъ, Ганкевичъ, завЪдывающій высшимъ начальнымъ училищемъ, д-ръ Назарукъ, редакторъ „Громадского Голоса," Чижъ, преподаватель учительской семинаріи, Мыдлякъ, почтовый чиновникъ, и др.

3 дек. — Императорскій день. Собираемъ деньги на Красный Крестъ. Я собралъ въ нашемъ баракЪ почти 6 кронъ. Поляки устраиваютъ иллюминацію и украшаютъ свой баракъ флагами. Каждый изъ нихъ имЪетъ въ петличкЪ ленточки цвЪтовъ флаговъ австрійскаго и польскаго.

ОбЪдню совершаетъ соборнЪ съ другими священниками, старшій изъ нихъ о. Дольницкій. Многочисленный хоръ поетъ великолЪпно и приводитъ въ восторгъ присутствующихъ австрійскаго офицера и его солдатъ. Во время пЪнія австрійскаго гимна „Боже буди покровитель" одинъ изъ солдатъ держалъ въ зубахъ папироску. На обЪдню пришли преимущественно люди изъ нашего барака, даже старики. Престолъ украсилъ зеленью Данилюкъ.

Сегодня выпустили на свободу 8 человЪкъ, a изъ нашего барака: Галаха и Бабяка. Вечеромъ упалъ почти лондонскій туманъ, такъ что въ нЪсколькихъ шагахъ ничего не видно. Разсматриваю всеобщую исторію. Врачъ д-ръ Могильницкій констатируетъ у Телищака изъ Криницы воспаленіе легкихъ, a y Жолкевича воспаленіе почекъ.

4 дек. — День довольно теплый. БЪлградъ занятъ, почему въ ГрацЪ ночью на воскресенье открыли побЪдно торжествующую пальбу.

Занятія людей въ баракЪ изо дня въ день почти тЪ же: послЪ завтрака идетъ ловля вшей, сначала осматриваютъ бЪлье, потомъ и платье. Вшей масса. ПослЪ этого курятъ или дЪлаютъ папиросы на продажу, затЪмъ ходятъ изъ барака въ баракъ навЪстить своихъ знакомыхъ, собираются кучками и или бесЪдуютъ кой о чемъ, или поютъ, или же играютъ въ разныя игры.

Дорошъ уЪзжаетъ въ Грацъ. Падаетъ силъный дождь. О. Оришкевичъ устроилъ надъ своимъ логовищемъ навЪсъ изъ соломы для охраны отъ дождя. О. Копыстянскій держитъ надъ головой зонтикъ, ибо протекаетъ черезъ крышу. Это дало мнЪ возможность обратить вниманіе д-ра на неисправность крыши и просить его о представленіи властямъ рапорта о необходимости починки крыши.

Гимназисты составили группу съ дЪвушками и поютъ. По

иниціативЪ о. B. Курилло въ нашемъ баракЪ впервые совершается вечерня, во время которой многіе плачутъ. Онъ приказалъ сшить епитрахиль изъ сЪраго полотна, на оборотной сторонЪ которой всЪ бывшіе въ лагерЪ священники положили свои подписи въ память талергофскаго плЪна.

5 дек. — Введеніе ьъ храмъ Пресв. Богородицы. Съ разрЪшенія властей о. Гнатышакъ Ъдетъ въ Грацъ на операцію. СлЪдственныя власти допрашиваютъ Будзиновскаго и многихъ другихъ. Макаръ, комендантъ, утверждаетъ, что (старики) 60-лЪтніе „украинцы" должны получать лучшій столъ. Впервые пенсіонеры получаютъ эмеритуру. Вечеромъ въ нашемъ баракЪ молодежь поетъ „коляды".

По приказу властей составляемъ списокъ столяровъ, вЪроятно заставятъ ихъ что-то строить.

6 дек. — Утромъ исторія съ Морисомъ из-за ушата.

Постовой солдатъ выстрЪлилъ въ одного человЪка, намЪревающагося перейти за рЪшетку, однако пуля попала не въ этого человЪка, a въ другого, который въ тотъ моментъ молился въ баракЪ № 15. Сейчасъ прибылъ д-ръ Могильницкій и 2 лейтенанта, велЪли взять раненаго въ лазаретъ, гдЪ спустя 2 часа раненый скончался. Его похоронили въ 6 ч. послЪ обЪда.

Изъ нашего барака высланъ былъ на похороны, какъ представитель, Гоцкій. Умершій былъ русскимь душою.

Власти открываютъ госпиталь. Изъ нашего барака врачъ переводитъ въ госпиталь Зуба и Петришака Антона изъ Криницы, такъ какъ у одного было гнойное a y другого обыкновенное воспаленіе легкихъ, полученное ими вслЪдствіе нестерпимой стужи, господствующей изъ-за недостатка топлива въ нашемъ баракЪ.

Вечерня, на которой присуствуютъ многіе изъ другихъ бараковъ. Въ баракЪ Nr. 2 столяры дЪлаютъ нары (причи) изъ досокъ.

Кулинарное искусство въ нашемъ баракЪ разстраивается, теперь все время царитъ зловоніе отъ пригорЪвшихъ съЪстныхъ припасовъ.

Многіе съ вымытыми, но мокрыми носовыми платками стоятъ или сидятъ у печки и сушатъ ихъ, a потомъ пряча въ карманъ сухой носовой платокъ, возвращаются къ своему ложу. НЪкоторые мастерятъ чемоданчики изъ дерева, получаемаго и покупаемаго за рЪшеткой. Лемко Барна разсказываетъ товарищамъ исторію пріобрЪтенія накидки и сапогъ, многіе осматриваютъ съ нескрываемой завистью эти вещи и разсуждаютъ, что изъ этого плаща можно было бы сдЪлать.

7 дек., воскресенье.— Постовые шатра сдЪлали изъ снЪга чорта къ великой радости дЪтей, которую однако одинъ изъ нихъ омрачилъ словами: „это русскій батюшка, цЪлуйте его".

Сегодня выпускаютъ „патріарха лагеря" о. Дольницкаго. Я подхожу къ рЪшеткЪ, возлЪ которой собралась значительная толпа интернированныхъ, и вижу, за рЪшеткой стоитъ въ черномъ лЪтнемъ пальто и черной поярковой

шляпЪ почтенный старикъ съ 2 котомками въ рукахъ, привЪтливо прощающійся съ провожающими его людьми. Это и есть о. Дольницкій, душа лагеря, поддерживающій въ насъ бодрость духа.

Онъ стоитъ въ снЪгу и печально глядитъ на своихъ и обводитъ глазами весь лагерь, гдЪ пробылъ нЪсколько тяжелыхъ мЪсяцевъ. Ноги у старика подкашиваются, видя это, выносимъ скамейку, на которую старикъ садится и тихо бесЪдуетъ съ Коломыйцемъ, но и этотъ отдыхъ его недологъ: появляются офицеры и велятъ ему идти. Тогда онъ робко поднимается, снимаетъ шляпу и прощается со всЪми, благославляя ихъ словами: Слава Іисусу Христу.—Слава во вЪки — отвЪчаетъ толпа — счастливый путь, дядя, будь здоровъ, до свиданія!—Тысяча шляпъ поднимается въ воздухъ.

Уборка снЪга.

Конвойный солдатъ ведетъ о. Дольницкаго на станцію. Они съ нимъ вышли уже на дорогу. Мы всЪ смотримъ имъ вслЪдъ и видимъ, что солдатъ, замЪтивъ утомленіе о. Дольницкаго, взялъ у него одну изъ котомокъ. Тогда о. Дольницкій еще разъ оборачивается и издали креститъ рукой всЪхъ.

Печально смотримъ въ сторону ушедшихъ и каждый въ душЪ винитъ власти, что не подвезли его на станцію лошадьми. Долго стоимъ и смотримъ за удаляющимися отъ насъ, пока густой туманъ не скрылъ ихъ отъ нашего взора, Съ поникшей головой расходимся, ибо ушла отъ насъ душа лагеря.

8 дек. — Въ 9 ч. утра уЪзжаетъ 11 человЪкъ, a въ 11 часовъ 17 человЪкъ въ Грацъ. Изъ нашего барака Мужинецъ и Сколевый. День солнечный и ясный.

9 дек. — Удалось мнЪ получить отъ властей 50 рубахъ, 18 одЪялъ и 35 онучей для нуждающихся въ нашемъ баракЪ. Я покупаю лампу за 4 кроны. Эта первая лампа въ лагерЪ вызвала восторгъ въ нашемъ баракЪ, ибо даетъ возможность читать и писатъ даже ночью.

10 дек. - Получаю изъ магазина для нашего барака 50 паръ онучей и 30 одЪялъ датскихъ, которые набиты вмЪсто ваты тоненькими обрЪзками бумаги, но толщина одЪялъ незначительна. И такія одЪяла произвели радость, ибо многіе спали въ томъ, въ чемъ ходили.

Передъ обЪдомъ уЪзжаетъ въ Грацъ на свой счетъ транспортъ изъ 56 человЪкъ.

Въ 4 часа пополудни скончался въ госпиталЪ св. о. Сприссъ. Немедля отправляюсь въ госпиталь, гдЪ застаю священниковъ, отправляющихъ панихиду по покойномъ. Власти лагеря впервые выдаютъ депозиты людямъ 5-го барака.

11 дек. — Похороны о. Сприсса и 2 другихъ умершихъ. Польскій ксендзъ Замойскій тоже присутствуетъ на похоронахъ. Хоръ, регентомъ котораго является Смолинскій, поетъ соотвЪтственныя русскія пЪсни и одну польскую похоронную пЪснь „Въ могилЪ темной". Гоцкій — завсегдатай всЪхъ похоронъ. Грязь ужасная. О. Сприссъ похороненъ подъ соснами.

Власти берутъ 4 сотни интернированныхъ на земляныя работы, платя имъ по 20 геллеровъ въ сутки. У комендантовъ бараковъ съ ними больше хлопотъ, ибо приходится спеціально для нихъ держать ушаты съ Ъдой.

По приказанію властей дЪлаемъ списокъ больныхъ и калЪкъ и стариковъ, для осмотра и — допроса.

12 дек. — Ужасная грязь на площади и между бараками. СлЪдственныя власти допрашиваютъ Гоцкаго, Гладія и другихъ.

Казенный врачъ далъ распоряженіе комендантамъ бараковъ приводить больныхъ, въ госпиталь съ книгой больныхъ, которую я получиль отъ Гельмана.

ПослЪ вечерни священники играютъ въ „тарока" a молодежь поетъ сначала коляды, a потомъ и свЪтскія пЪсни. О. Дикій и Гривна присматриваются играющимъ и вставляютъ свои замЪчанія знатоковъ. Н. Копыстянскій пишетъ прошеніе властямъ, о. Мохнацкій Влад. бесЪдуетъ со своими прихожанами. Многіе варятъ чай. Морисъ при печкЪ вЪчно занимается мойкой бЪлья. Печка хорошо грЪетъ, ибо трубочистъ привелъ ее въ порядокъ. Кузминскій, обыватель г. Дор., каменьщикъ, разсказываетъ встрЪчному и поперечному, какъ его допрашивалъ аудиторъ (военный судья), и какъ онъ удостоился чести быть позваннымъ первымъ къ судъЪ, въ присутствіи какого-то коменданта барака. Крестьяне слушаютъ его съ любопытствомъ и съ почтеньемъ. ПослЪ этого поетъ пискливымъ старческимъ голосомъ: „Миръ вамъ, братья, всЪмъ приносимъ", a потомъ разсказываетъ крестьянамъ сказки. Онъ - сЪдой старикъ, худощавый, одЪтый въ заплатанное разноцвЪтными

кусочками платье, съ самодЪльнымъ колпакомъ изъ разноцвЪтнаго одЪяла. Онъ производитъ впечатлЪніе какого-то восточнаго „мага".

Наши трубочисты чистятъ всЪ печки въ лагерЪ.

На канунЪ св. Андрея по обыкновенію гадали.

13. дек. — День св. Андрея Первозваннаго. ОбЪдня.

Главный комендантъ лагеря приказалъ черезъ комендантовъ бараковъ всЪмъ священникамъ явиться къ нему. Когда у него собралось нЪсколько сотъ священниковъ, онъ обратился къ нимъ съ требованіемъ повліять на крестьянъ, дабы они работали и въ праздники, мотивируя это тЪмъ, что военное время не признаетъ никакихъ праздниковъ. Священники, выслушавъ его требованіе, разошлись, понуря головы и рЪшивъ не говорить объ этомъ крестьянамъ.

Видно, какъ работники, несмотря на праздникъ, копаютъ на площади въ ужасной грязи. Въ баракЪ собираемъ деньги для уплаты трубочистамъ и на расходы по канцеляріи.

14. дек. — Орскій, д-ръ Масцюхъ, Клецко и Бутринскій должны выйти изъ лагеря въ Грацъ. Въ лагерЪ подъ управленіемъ офицера сапернаго баталіона производятся дороги между бараковъ; волами навозятъ камни и песокъ, a по бокамъ дороги дЪлаютъ рвы для стока воды. Строятъ при этомъ новые бараки и приготовляютъ предварительныя работы для проведенія сЪтей электрическаго освЪщенія.

Власти выдаютъ депозиты людямъ и разрЪшаютъ совершать покупки одежды въ ГрацЪ черезъ агентовъ.

15 дек. — Продолжаютъ работу около дороги. Сносятъ ограду у бараковъ. Грязь ужасная.

Составляю списокъ обитателей нашего барака. Священникамъ впервые выплачиваютъ жалованіе. Кузминскій, „обыватель и каменьщикъ", заболЪлъ.

Вечеромъ выхожу на площадь покурить и вижу Гоцкаго, держащаго въ одной рукЪ стаканъ чаю, a въ другой папиросу, одновременно и куритъ и пьетъ чай.

За бараками проводятъ дорогу. Съ цЪлью утрамбованія дороги саперный офицеръ, съ помощью сотни человЪкъ и трехъ паръ воловъ, доставилъ тяжелый трамбовочный валъ, который эти люди съ трудомъ вытащили изъ грязи. ВозлЪ кантины проводятъ водопроводы. Гурра назначается комендантомъ отдЪленія барака. Собираю на память подписи всЪхъ живущихъ въ баракЪ.

16 дек. — День теплый. Въ 2 ч. пополудни выходитъ изъ лагеря транспортъ интернированныхъ въ Грацъ, среди нихъ: Петръ Яворскій — старикъ, который сначала не хотЪлъ ни за что Ъхать, но послЪ раздумалъ, собралъ вещи, распрощался со всЪми и уЪхалъ.

Въ моемъ баракЪ 212 человЪкъ, изъ которыхъ много больныхъ, такъ что ежедневно веду по нЪсколько человЪкъ въ лазаретъ. Вшей такъ много, что не успЪваемъ ихъ уничтожать, солома пропитана и ими и грязью.

Барна и Демчакъ, крестьяне — лемки, у которыхъ бороды значительно отросли, брЪютъ другъ друга обыкновеннымъ перочиннымъ ножикомъ и даже обЪщаютъ даромъ обрить старика Базара, обросшаго на подобіе первобытнаго человЪка. Базаръ лежитъ скорченный на горсточкЪ грязной соломы и, опираясь на руку, недовЪрчиво глядитъ на нихъ. Одинъ дьякъ, и вмЪстЪ съ тЪмъ, народный учитель, подходить ко мнЪ съ таинственнымъ видомъ и полушепотомъ предлагаетъ мнЪ пойти въ одинъ изъ бараковь на рюмку „сливянки", которую тому бараку удалось раздобыть.

Впервые удалось мнЪ купить чернилъ и перьевъ; до сихъ поръ я писалъ письма только карандашомъ.

Одинъ изъ священниковъ, съ дьяками и крестьянами, поетъ коляды, вторитъ имъ один