зеркало: германия	Главная	Новости	Цитаты	Рейтинг	ЖЖ-Блог

ПАВЛО СКОРОПАДСЬКИЙ

СПОГАДИ

КІНЕЦЬ 1917-ГРУДЕНЬ 1918

НАЦІОНАЛЬНА
АКАДЕМІЯ НАУК УКРАЇНИ

ІНСТИТУТ УКРАЇНСЬКОЇ АРХЕОГРАФІЇ
ТА ДЖЕРЕЛОЗНАВСТВА ім. М. С. ГРУШЕВСЬКОГО

ІНСТИТУТ СХІДНОЄВРОПЕЙСЬКИХ
ДОСЛІДЖЕНЬ

о

СХІДНОЄВРОПЕЙСЬКИЙ ДОСЛІДНИЙ

ІНСТИТУТ ім. в. к. липинського

UKRAINIAN NATIONAL ACADEMY
OF SCIENCES

ТНЕ М. S. HRUSHEVSKY INSTITUTE OF UKRAINIAN
ARCHEOGRAPHY AND FONTOLOGY

EAST EUROPEAN RESEARCH INSTITUTE

ТНЕ V. K. LYPYNSKY EAST EUROPEAN
RESEARCH INSTITUTE

E E R І

ü

'''окинь»¹**

V. К. LYPYNSKY М. S. HRUSHEVSKY INSTITUTE EAST EUROPEAN

EAST EUROPEAN OF UKRAINIAN ARCHEOGRAPHY RESEARCH INSTITUTE

RESEARCH UKRAInSn NATONAL UKRAINIAN NATIONAL

INSTITUTE ACADEMY OF SCIENCES ACADEMY OF SCIENCES

PAVLO SKOROPADSKY
MEMOIRS

END OF 1917 - DECEMBER1918

Editor-in-Chief
JAROSLAW PELENSKI

Kyiv Philadelphia 1995

східноєвропейський інститут української інститут

дослідний ЛЖЕ^ЛОІНАВСТВА східноєвропейських

інститут ІиК^Ег?уш^ІІТо досліджень

ім. в. к. липинського HAH україни HAH україни

ПАВЛО СКОРОПАДСЬКИЙ
СПОГАДИ

КІНЕЦЬ 1917-ГРУДЕНЬ 1918

Головний редактор
ЯРОСЛАВ ПЕЛЕНСЬКИЙ

Київ Філадельфія 1995

Увазі вчених і широких кіл громадськості вперше пропонуютьсяу повному
обсязі спогади П. Скоропадського, який в якості Гетьмана Української
Держави (травень - грудень 1918 р.) відігравав непересічну роль під час
одного з етапів новітнього українського державотворення

РЕДАКЦІЙНА КОЛЕГІЯ:

Ярослав ПЕЛ ЕНСЬКИЙ (головний редактор),
Лев БІЛАС, Геїшадій БОРЯК, Кирило ВИСЛОБОКОВ,
Костянтин ГЛОМОЗДА,! Євген ЗИБЛІКЕВИЧ|, Богдан КОВАЛЬ,

Олена OTT-СКОРОПАДСЬКА, Георгій ПАПАКІН,
Христина ПЕЛЕНСЬКА, Віталій ПЕРЕДРІЄНКО, Руслан ПИРІГ,
Олександр РУБЛЬОВ, Павло СОХАНЬ

Коментарі: Костянтин Гломозда, Руслан Пиріг,
Олександр Рубльов] за участю: Костянтина Бондаренка,
Федора Проданюка, Галипи Сварпик
Текстологічна редакція Віталія Передріенка
Редакція Тамари Санкович
Технічна редакція Майї Притикіної
Художнє оформлення Георгія Сергеева
Оригіиал-макег Ярини Семеніхіної

Східноєвропейський дослідний інститут ім. В'ячсслава Лииинського - українська
наукова установа у Філадельфії (СІПЛ), яка займається збереженням, дослідженням та
виданням архівних матеріалів і наукових пращ» з історії, політології, культури Україїш
та східноєвропейських країн. Діяльність СЄДІ фінансується благодійними пожертвами
української діаспори СІІІЛ і Канади. СЄДІ сиівфінаисує видання цього тому спільно з
фондом "Відродження'* та Оленою О іт -Скоропадською

Матеріали тому підготовлені на комп'ютерному обладнанні, наданому Інститутові
української археографії та джерелознавства ім. М. С. Грушевського ИЛИ України
Фондом Катсдр Українознавства при Гарвардському Університеті (США). Про-
грама українознавчих досліджень, фундатором якої є ФКУ, фінансується за рахунок
благодійних пожертв українських громад СІІІЛ та Канади

© Інститут української археографи та джерелознавства

ім. М. С. Грушевського ІІЛІІ України, 1995
© Інститут східноєвропейських досліджень ІІЛІІ України, 1995
© Східноєвропейський дослідний інститут ім. В. К. Лииинського, 1995

ISBN 5-7702-0845-7

Надруковано в Україні

Павло Скоропадський у 1918 р.

ЗМІСТ

Ярослав Пелепський. Передмова: Спогади Гетьмана Павла Скоропадського

(кінець 1917 - грудень 1918)................................................................................ 11

Олена Отт-Скоропадська, Павло Гай-Іїижіїик. Павло Скоропадський: коротка

хроніка життя (1873-1945)................................................................................... 35

Віталій Передріенко. Лінгвістичні засади опрацювання тексту............................ 43

Павел Скоропадский. ВОСПОМИНАНИЯ: конец 1917 года по декабрь 1918

года........................................................................................................................... 45

Коментарі....................................................................,.................................................... 326

ДОДАТКИ

Павел Скоропадский. Мое детство на Украине.................................................Г....... 381

Олена Отт-Скоропадська. Спогади мого дитинства............................................... 402

Єлисавета Кужім-Скоропадська. [Уривок зі Споминів].......................................... 422

ІЛЮСТРАЦІЇ................................................................................................................. 461

Покажчик імен та географічних назв............................................'............................. 477

CONTENTS

Jaroslaw Pelenski. Inlroduction: The Memoirs of Hctman Pavlo Skoropadsky

(End of 1917-Deccmber 1918)..................................................................... 11

Helene Ott-Skoropadsky, Pavlo Hai-Nyzhnyk. A short Chronicle of Pavlo

Skoropadsky's Life (1873-1945)................................................................... 35

Vitalii Peredrienko. Linguistic Principles of Text Editing................................... 43

Pavel Skoropadsky. MEMOIRS (End of 1917 - Dcccmbcr 1918)..................... 45

Annolations ........................................................................................................... 326

APPENDICES

Pavel Skoropadsky. My Childhood in Ukraine..................................................... 381

Helene Olt-Skoropadsky. Memoirs of my Childhood........................................... 402

lelysaveta Kuzhim-Skoropadska. [Exccrpt from Memoirs].................................. 422

ILLUSTRATIONS................................................................................................. 461

Index...................................................................................................................... 477

ПЕРЕДМОВА

СПОГАДИ ГЕТЬМАНА
ПАВЛА СКОРОПАДСЬКОГО
(кінець 1917 - грудень 1918)

Майже всі відомі нам спогади про українську визвольну боротьбу
1917-1921 кроків уже* давно опубліковані. Найновішим додатком до
надрукованих праць цього жанру, пов'язаних з відповідним періодом
істррії України, є нещодавно знайдені "Спомини" президента Ук-
раїнської Народної Республіки Михайла Грушевського (1866-1934), що
вийшли друком у Києві в 1939 році¹. Винятком треба вважати відомі,
проте дорі повністю не опубліковані "Спогади" гетьмана Павла Ског
роцадського (16.VJ873 -? 26.1 V. 1945). Це унікальне мемуарне джерело,
яке; має особливе значення для історії української революції і дер-
жавного будівництва J917-1921 років і, зокрема, Другого Гетьманату
(29.IV. - 14.ХІІД918), вперше друкується тут повністю.

< Особливість "Спогадів" Павла Скоропадського полягає в тому, що
воли висвітлюють епоху і діяльність автора з відмінної порівняно з
іншими зразками української мемуарної літератури політичної перс-
пективи - з позицій поміркованого консерватизму, культурного і по-
літичного елітаризму та аристократизму. Вони є цінним документом
історії також тому, що на відміну від української мемуарної літератури,
яка традиційно розглядала проблему Української революції 1917-1921
років у статичний спосіб, їхній автор підходить до справи зі стратегічної,
а, отже, динамічної перспективи професійного військовика-генерала.
Написані безпосередньо після подій 1917-1918 років, "Спогади" вра-
жають ясним, відвертим і недвозначним описом розвитку найваж-
ливіших аспектів діяльності Павла Скоропадського, насамперед як
головнокомандувача 34-го корпусу російської імперської армії (згодом
названого після його українізації Першим Українським Корпусом), а
опісля як гетьмана України. Скоропадський підкреслює, що він хоче

11

подати власне бачення подій свого часу так, як він сам їх розумів, а
оцінка його доби - це справа майбутньої історичної науки: "Можливо,
майбутнім історикам революції мої записки пригодяться. Прошу їх
повірити, що все записане мною буде правильним, тобто я буду заносити
так, як мені бачилось становище на даний час, а чи правильно я думав,
чи неправильно - у цьому допоможе розібратися майбутнє"². Якщо
йдеться про місце "Спогадів" у європейській мемуарній літературі, то
вони нагадують спогади тогочасних голів європейських держав,
наприклад, німецького президента Пауля фон Гіиденбурга, президента
Фінляндії, полкового товариша Скоропадського у російській армії
маршала Карла Маииергейма та угорського регента адмірала Міклоша
Гортіз.

Оригінальний текст "Спогадів" гетьмана Павла Скоропадського,
написаний російською мовою власною рукою гетьмана, має заголовок:
"Воспоминания: конец 1917 года по декабрь 1918 года" (хоч автор
розглядав справи від лютого 1917 р.). Він зберігається у тій частині
еміграційного архіву родини Скоропадських, що міститься у Східно-
європейському дослідному інституті ім. В. Липииського у Філадельфії,
США (далі СЄДІ). (Копія рукопису зберігається у бібліотеці Інституту
української археографії і джерелознавства ім. М. Грушевського HAH
України у Києві). Рукопис, разом із поправками автора, нараховує 1698
сторінок невеликого формату (19 х 12 см), зброшурованих у 16 зошитів.
"Спогади" були початі в Берліні 5 січня 1919 року, тобто через три
тижні після падіння Гетьманату (14.ХІІ.1918). Дата 5 січня 1919 року,
вказана на титульній сторінці першого зошита як початкова, під-
тверджується записом від 6 січня 1919 року в неопубліковаиих "Днев-
никах" П. Скоропадського (написаних також російською мовою): "З
учорашнього дня приступив я до [писання] своїх спогадів. Опишу ціле
гетьманство, все, що йому передувало і наслідувало, можливо, [вони]
висвітлять період революції"*. Хронологію складання "Спогадів"
можна реконструювати на підставі дат па титульних сторінках деяких
зошитів у такому порядку:

Археографічний опис
"Спогадів"

Дата

Зошит

Сторінки

5 січня 1919
23 січня 1919
31 січня 1919

І

II
НІ

1 -87
88 - 138
139- 190

Дата

Зошит

Сторінки

31 СІЧНЯ 1919

IV
V

VI
VII
VIII

IX
X

XI
XII
ХПІ
XIV
XV
XVI

191-238
239-316
317-394
395 - 472
473-534
535 - 686
687 - 838
839-980
981-1122
1123- 1264
1265 - 1423
1424 - 1582
1583 - 1698

17 квітня 1919
2 травня 1919

Зошит XVI складається з двох частин: 1) Підсумки "Спогадів"
(с. 1583-1640) і 2) Додатки ("Приложения"), які насправді є записками
до "Приложений" (с. 1641-1698). Написання "Спогадів" було завершене
6 травня 1919 року: "Дневник [тобто "Спогади"] закінчений і переданий
Маляревському"5. Оригінальний рукопис "Спогадів" Скоропадського
був умовно визначений Євгеном Зиблікевичем (колишнім президентом
СЄДІ; 1895-1987) і Ярославом Пеленським (теперішнім президентом
СЄДІ) як перша редакція "Спогадів" Скоропадського, екземпляр 1. Далі
він окреслюватиметься як Спогади Скоропадського, Перша Редакція,
Екземпляр 1 (ССПР-1).

Перші дванадцять зошитів рукопису (с. 1-1122) надрукувала на
машинці дружина гетьмана Олександра (з дому Дурново) у 1945-1946
рокахб. Вони окреслюються як Перша Редакція Спогадів Скоро-
падського, екземпляр 2 (ССПР-2).

Крім двох згаданих, в архіві СЄДІ збереглася друга машинописна
редакція твору. У своїх "Дневниках" під датою 4 квітня 1919 року Павло
Скоропадський зазначив, що "Маляревський знайшов даму, і мої за-
писки [тобто "Спогади"] переписуються"?. Повний текст "Спогадів", за
винятком "Приложений", був надрукований на машинці, мабуть,
згаданою вище дамою (?) на 465 нерегулярно нумерованих сторінках і
відредагований автором власноручно між 1920 і початком 1922 року.
Цей текст, що був визначений Є. Зиблікевичем і Я. Пеленським як друга
авторська редакція "Спогадів" Скоропадського, екземпляр 1, далі
позначатиметься аббревіатурою ССДР-1. Мабуть, вона була здійснена,
серед іншого, у зв'язку з підготовкою до друку "Уривка зі 'Споминів*
Гетьмана Павла Скоропадського", що був опублікований в українському

перекладі зі значними текстовими та смисловими купюрами в журналі
"Хліборобська Україна" під заголовками "1-й Український Корпус" (IV,
7 і 8 [1922-1923], с. 3-40) і "Від початку 1918-го року до проголошення
Гетьманства" (V [1924-1925], с. 31-92)8. Ці два фрагменти становлять
близько 35% усього тексту "Спогадів" П. Скоропадського.

З огляду па поганий стан машинопису Другої редакції Спогадів Ско-
ропадського (ССДР-1), її наново передруковано на машинці на 502 сто-
рінках у формі робочої копії за сучасним російським правописом у 1980-х
роках. Друга частина XVI зошита "Приложения", яка нараховує 25 сто-
рінок, була надрукована тоді ж. Ця робоча копія окреслюватиметься як
Друга редакція Спогадів Скоропадського, екземпляр 2 (ССДР-2).

Друкований у цьому томі текст був скопійований з другої редакції
"Спогадів" П. Скоропадського (ССДР-1). Це відповідає волі П. Скоро-
па/дського (підтвердженій дочкою гетьмана Оленою Отт-Скоро-
падською), оскільки автор, відредаговуючи власноручно і авторизуючи
другу редакцію своїх "Спогадів", вважав її остаточною. Таким чином,
опублікований у цьому томі текст "Спогадів" позначатиметься як Друга
редакція Спогадів Скоропадського, екземпляр З (ССДР-3).

Соціально-культурний портрет Павла Скоропадського
до Революції 1917 року

Павло Скоропадський був людиною двох культур - української та
російської. З українською культурою його пов'язувало родове поход-
ження. Як відомо, він був нащадком одного з найвизначніших родів
козацької України, до якої ставився з пошаною в сенсі територіального
патріотизму (Landespatriotismus), залюбки користуючись поняттями
"козаки", "українські козаки". Ряд його предків були високими козаць-
кими старшинами, найвизначніший серед них - гетьман Іван Скоро-
падський (1646-1722), який обійняв гетманство після полтавської тра-
гедії і намагався рятувати загрожену українську державність і гуманно
допомагати тим, хто підтримував незалежну мазепииську ідею. І хоча
члени цього роду політично орієнтувалися на проросійсько-лояльну
позицію і робили кар'єри в системі імперії, більшість із них не. зреклася
української державної гетьманської традиції. Згідно зі свідченням
Павла Скоропадського, у їх домі плекалася повага до українства:
"постійно співалися українські пісні", "з пошаною ставилися до
бандуристів, які співали свої думи", "читалися і обговорювалися книги
Костомарова :га інших українських письменників", серед гетьманських
портретів висів портрет гетьмана Івана Мазепи, до якого "ставилися
мовчазно з симпатією"?..

14

Одночасно Скоропадський був продуктом російської імперської
системи, у якій зробив престижну військову кар'єру. З його погляду,
вирішальними чинниками успіху людини були не культурио-^г-ічні
пов'язання, а соціальний статус, кар'єра, зв'язки з імператорським
двором. Як генерал та член верховного імперського істеблішменту, він
відстоював російські військові цілі, до речі, повністю підтрччувані
іншими державами Антанти, а в пізнішій фазі війни - і США. Така
позиція Скоропадського була зумовлена не симпатіями до поширеної
тоді серед вищих військових кіл ідеї панславізму, а лояльністю до
царського престолу та імперії. Відданий православному віросповіданню
(хоч не в клерикальному сенсі) і вірний підданий Російської імперії, він
одночасно вважав себе патріотом і Росії, і України,

Такий на перший погляд складний портрет П. Скоропадського (з
огляду на роздвоєну лояльність, яка, безсумнівно, відіграла роль у
подальших політичних рішеннях) спричинився до того, що його особа,
та й сам Гетьманат опинилися серед найбільш табуїзованих питань
історії України XX століття, оповитих міфами, упередженнями або й
відвертими фальсифікаціями. Тому аналіз та оцінка даної теми до
сьогоднішнього дня ускладнені антиісторичним ідеологізоваиим під-
ходом більшості дослідників і публіцистів як в Україні, так і в діаспорі
та відсутністю критичної біографії Скоропадського, а також аналі-
тичної монографії про добу Другого Гетьманату і спеціалізованих
досліджень різних його аспектів (за винятком взаємин з Центральними
державами). У підсумку можна вирізнити лише кілька загальних праць,
як-от: офіційна біографія А.Маляревського "П. Скоропадский, Гетман
всеа Украины" (Київ, 1918); фактографічио-позитивістська робота,
написана з прогетьманської перспективи, яку можна вважати своє-
рідною енциклопедією цього періоду і водночас єдиним посібником з
історії Другого Гетьманату, - Д. Дорошенка "Історія України 1917-
1923 рр.", том 2: "Українська гетьманська держава І918 року" (Уж-
город, 1930; Нью-Йорк, 1954); генеалогічне дослідження О. Пріцака
"Рід Скоропадських. Історичио-генеалогічиа студія" (Львів, 1938);
аналітичний нарис І.С. Решетаря у його праці "The Ukrainian Revolution,
1917-1920" (Принстои, 1952), с. 143-207.

Взаємини з Центральними державами:
Німецькою і Австро-Угорською імперіями

Серед головних тем, порушених у "Спогадах", важливе місце при-
падає україисько-иімецьким взаєминам. Це можна пояснити присут-
ністю німців в Україні під час гетьманату Павла Скоропадського, зумов-

Української Центральної Ради і встановлення 29 квітня 1918 року
Української держави у формі Гетьманату. Аж тоді він мав нагоду
виробити докладніший, хоч іноді й стереотипний образ знайомих йому
німців. Як генерал, на перший план гетьман висував військових, до яких
ставився дуже прихильно і діяльність яких в Україні оцінював пози-
тивно, хоча й бачив негативний вплив німецької окупації в цілому. Він,
зокрема, вважав маршала Германа фон Айхгориа, генерала Вільгельма
Тренера та їхніх підлеглих висококваліфікованими, думаючими і
відповідальними політиками, які за тогочасних умов намагалися реалі-
зувати розв'язки, що якнайкраще влаштовували б як Німецьку імперію,
так і Україну. Він вважав їх, наприклад, Тренера, демократами^.

До другої категорії німців він зараховував професійних дипломатів,
які, на його думку, були в основному компетентними людьми в галузі
свого фаху, але пристосовували власну політику до потреб німецького
міністерства закордонних справ, кайзера, рейхстагу та, врешті, німець-
ких соціалістів. Хоч і з певним сарказмом, він характеризує таких
дипломатів, як, наприклад, барона Філіпа Альфонса Мумма фон Швар-
ценштайиа і графа Ганса фон Берхема, як урівноважених людей**.

До третьої категорії німців, з його перспективи, належали вчені і
журналісти, до яких він ставився з упередженням, окреслюючи їх так:
"Що стосується панів учених, то я - мушу зізнатися, - вихований на
глибокій повазі до німецької науки, при ближчому знайомстві з цими
шановними добродіями дещо в них розчарувався. Мені здавалось, що раз
вони вважають себе людьми науки, то можна було б очікувати від них
більшої вдумливості і правильної оцінки фактів. Насправді ж нічого
подібного - сама лише гонитва за дешевими лаврами, демагогічні
прийоми, теоретизування і величезна самозакоханість"^.

"Спогади" засвідчують, що Скоропадський був політично зорієнто-
ваний не на Німеччину (точніше, Центральні держави), а на Антанту -
союз Англії, Франції і Росії, який сформувався перед Першою світовою
війною (у ході війни до Антанти примкнули Італія, Японія, США та інші
держави, а Росія фактично перестала бути її членом з приходом до
влади більшовиків у 1917 р). Тому він не вірив у можливість перемоги
Німеччини, навіть якби тій вдалося перемогти Росію. Цей факт був досі
невідомий дослідникам, оскільки "Спогади" гетьмана були їм недос-
тупні, а коментарі Скоропадського на цю тему в опублікованому
"Уривку зі 'Споминів'..." - пропущені. Починаючи з подій липня 1917
року (наступ Керенського)та протягом усієї політичної кар'єри, спершу
як головнокомандувача Першого Українського Корпусу, а далі як геть-
мана України, Скоропадського переслідували роздуми про результат
Першої світової війни. Він раз-по-раз запитує себе: хто буде остаточним
переможцем - Центральні держави чи Антанта, рішуче схиляючись до

18

другого варіанту. Наприклад, у розмові в середині квітня 1918 року з
російським генералом Абрамом Драгомировим, стосовно його участі у
військовій підготовці повалення уряду Центральної Ради, Скоро-
падський викладає свій погляд на це питання так: "Драгомирову я
виклав свою точку зору, але він рішуче не погоджувався зі мною. По-
перше, він не визнавав будь-якого українства, по-друге, він вважав, що
німці будуть незабаром розбиті і тому можна мати справу тільки з
Антантою, яка все відновить, усе врятує. Я доводив йому, що я також
не вірю в перемогу німців, але вважаю, що те, що нині діється у нас на
Україні, мало чим відрізняється від більшовизму; коли чекати на
перемогу Антанти, то промине багато часу, а тут треба негайного
порятунку. Він залишився при своєму переконанні, а я при своєму; ми
розійшлися, і більше я його не бачив"іб.

Інший приклад - запис у "Спогадах" після того, як Скоропадський
уже став гетьманом, висловлюючий той самий прогноз щодо завер-
шення Першої світової війни: "Але все-таки я завжди вірив, попри
воєнні перемоги німців, що вони не могли бути остаточними перемож-
цями і що рано чи пізно доведеться зустрітися з представниками
Аігганти. Саме тому з першого дня [Гетьманату] я вирішив робити все
можливе для збереження щонайдійовішого нейтралітету"і?.

Процитований абзац зі "Спогадів" також пропущений в опублі-
кованому "Уривку зі 'Споминів'...", натомість підкреслено виділяється
запис про те, що німецька армія захищала Україну від зовнішніх і
внутрішніх руїнницьких сил за відносно низьку ціну - експорт кількох
мільйонів пудів збіжжя в обмін на промислову продукцію. Пропуски в
"Уривку зі 'Споминів'..." та розбіжності між відповідними текстами
останнього і "Споминів" можна пояснити тим, що коли друкувався
"Уривок зі 'Споминів'..." (1922-1924), Скоропадський, як гетьман в
екзилі, намагався втримати можливість ділової співпраці з німецькою
владою Веймарської республіки.

Міркування про результат Першої світової війни, подібні до зга-
даних вище, наводяться у "Спогадах" ще раз у зв'язку з роздумами про
організацію української армії (останнє було продовженням програми,
розпочатої ще за часів Центральної Ради): "Щодо створення армії, то від
самого початку справи виглядали дуже погано. Але, намагаючись бути
об'єктивним, я все ж не бачу своєї провини там, де, як я чув, багато хто
її знаходить. Я визнаю свою провину і провину військового міністерства
і всього вищого командування в тому, що ми припускали, ніби німці
стоятимуть до пізньої весни [1919 р.] і ми встигнемо сформувати
справжню армію, за останнім словом військового мистецтва. Ми не
взяли до уваги, що в Німеччині буде революція, яка змінить усе
становище. Я передчував, що німці не можуть бути переможцями, що

19

вони можуть бути розбиті. Я гадав, що в такому випадку згідно з
інтересом Антанти буде підтримати нас, і це відновить рівновагу до того
часу, доки я й сам спроможуся ходити на власних ногах. Ця
неправильна думка лягла в основу всіх наших заходів"і8.

Скоропадський мав на увазі німецький програш і тоді, коли їздив з
державним візитом у Німеччину до кайзера Вільгельма II у вересні 1918
року, про що в деталях записав до "Спогадів"і9. Під час візиту він
обмінявся думками з кайзером, який дав на честь гетьмана як голови
Української держави офіційний обід. На бажання німецьких господарів
товариш міністра закордонних справ Гетьманату Олександр Палтов
запропонував, щоб Скоропадський випив тост за перемогу німецької
армії. Гетьман, відмовившись, проголосив тост за німецький народно, у
ході розмови з кайзером Скоропадський висловив думку, що російський
цар Микола II передчасно зрікся престолу, оскільки його армія ще
воювала, а цар може лише тоді зректися, коли всі інші політичні
можливості вичерпані. Це зауваження, як підтвердив Скоропадський у
"Спогадах", запало в пам'ять Вільгельма II: "Дивно, що ця моя фраза
якось врізалася в голову Кайзера, оскільки, як мені переказували в
Києві, уже в листопаді [1918 р.] Кайзер протягом кількох днів доводив,
що він як Кайзер не має права зректися [престолу] і що на цьому також
наполягав Гетьман. Дивні речі діються в житті. Чи міг би я подумати,
що колись гратиму роль у житгі німецького Кайзера, я, котрий ніколи
не мав жодного відношення не лише до кайзерівської Німеччини, але й
взагалі до Німеччини, хіба що проти неї воював"2і.

На підставі засвідченого у "Спогадах" стриманого ставлення Ско-
ропадського до Німеччини можна твердити, що він, усвідомлюючи, що
Німеччина програє Першу світову війну і що Антанта (включно з
Росією) стане в ній переможцем, вважав альянс Гетьманату з Німеч-
чиною, особливо до падіння кайзерівського Рейху, тимчасовим заходом
для збереження Української держави під наступом більшовицької Росії.
Така політика виявилась почасти успішною: Гетьманат втримався про-
тягом семи з половиною місяців 1918 року в надзвичайно несприятливих
умовах аж до перебрапня влади Директорією, що продовжило, своєю
чергою, існування Української держави до 1920 року. Можна припус-
кати, що в протилежному випадку німецька воєнщина після повалення
Центральної Ради наприкінці квітня 1918 року встановила б в Україні
окупаційний режим у формі иімецько-австрійського військового губер-
наторства під керівництвом російських офіцерів і чиновників.

Якщо йдеться про взаємини України з Австро-Угорською імперією
під час гетьманату Скоропадського, то вони були напруженими. Це
засвідчено як у документах, дотичних української революції, з дер-
жавного архіву у Відні, опублікованих СЄДІ за редакцією о. Теофіла

Гориикевича під заголовком "Ereignisse in der Ukraine 1914-1922 deren
Bedeutung und historische Hintergründe" (y 4 т. - Філадельфія, 1966-1969;
зокрема т. 2 і 3), так і в "Спогадах" Скоропадського. Останні, в основ-
ному, висвітлюють негативну оцінку політики австрійського імперсь-
кого уряду і військових кіл щодо України.

Хоч Скоропадський усвідомлював, що Австро-Угорщина була менш
впливовим партнером у коаліції Центральних держав, ніж Німеччина,
він ставився з підозрою і недовірою до Габсбургської монархії. Як
прибічник "великоукраїнської", концепції, що передбачала прилучення
до Української держави Криму й Кубані, він був твердим противни-
ком австрійської, тобто "малоукраїнської" розв'язки української дер-
жавної проблеми, що передбачала аініексію деяких українських тери-
торій, які до Першої світової війни належали Російській імперії, Авст-
ро-Угорщиною з наступним створенням або конфедеративної, або й
навіть формально -самостійної Української держави - насправді сателіта
Гобсбургської монархії. Тому, наприклад, Скоропадського дуже триво-
жила присутність на політичній арені ерцгерцога Вільгельма фон Габс-
бурга-Лотрінгеиа (1895-1948?), сина ерцгерцога Карла Стефана Габс-
бурга та небожа кайзера Австро-Угорщини Карла 122. Відомий серед
українців під іменем Василя Вишиваного, Вільгельм фон Габсбург
служив полковником розташованого в Україні у 1918 році легіону Ук-
раїнських Січових Стрільців. Він був австрійським коитркаидидатом на
гетьмана України, а певні українські - галицькі - та австрійські кола,
апелюючи до історичної традиції XIII-XIV століть за доби королів
Данила і Юрія Галицьких, навіть вважали його бажаним кандидатом на
український королівський престол. Скоропадський усвідомлював, що
віденський двір та українські греко-католики, ведучи кампанію проти
нього, "висували на гетьмана кандидатуру ерцгерцога Вільгельма [фон
Габсбурга], молодого чоловіка, який серйозно готується до своєї ролі,
оскільки вивчив українську мову, ходив в українській сорочці [виши-
ванці - тому "Вишиваний"] і своєю поведінкою приваблював на свій бік
українців шовіністичного відтінку"23.

Прихильне ставлення частини еліти і населення Галичини до авст-
рійської (тобто "малоукраїнської") розв'язки української державної
проблеми було причиною виутрішиьоукраїиських конфліктів, які
безсумнівно впливали на критичне, хоч і шанобливе ставлення Ско-
ропадського до галицьких українців, до їхніх поглядів на українську
державність та концепцій нації і уніатської церкви, оскільки, як уже
згадувалось, гетьман підтримував "великоукраїиську" ідею неподільної
України.

Німеччина, зі свого боку, була також негативно настроєна до
австрійської орієнтації в українському житті. Це можна підтвердити,

?1

наприклад, застереженням німців щодо призначення Дмитра Доро-
шенка (1882-1951) міністром закордонних справ Гетьманату з огляду на
його ймовірне австрофільство і галицькі зв'язки^. З точки зору ні-
мецької політики, проавстрійськи настроєні українці з територій, що
входили до складу Російської імперії, не могли вважатися цілком
лояльними партнерами Німеччини.

Що стосується взаємин українських урядів Центральної Ради і
Гетьманату з Центральними державами, то Скоропадський у своїх
"Спогадах" оцінює їх врівноважено і реалістично. Так, згідно зі "Спо-
гадами", після падіння Тимчасового Правительства в Росії він мав
сумніви щодо заходів Центральної Ради укласти сепаратний мир з
імперською Німеччиною і поставився несхвально до миру, укладеного
між Центральними державами та Україною 9 лютого 1918 року у
Брест-Литовську. Оскільки ж така угода стала дійсністю і німецькі та
австрійські війська на запрошення Центральної Ради окупували Ук-
раїну та, прогнавши більшовиків, надали їй військовий захист, гетьман
вважав, що український уряд, дотримуючись зобов'язань Брест-Ли-
товської угоди, мусив рекомпенсувати свій борг, постачаючи Німеччині
і Австро-Угорщині сировину, продукти тощо. І хоч його оцінка дій і
поведінки Центральної Ради була критичною, її можна вважати до-
речною і справедливою.

Скоропадський сподівався, що його професійніший і впорядко-
ваніший уряд матиме більше шансів по-діловому співпрацювати з ні-
мецькими та австрійськими урядовими і військовими колами, захи-
щаючи українське населення від зловживань, які звичайно супро-
воджують військову окупацію. Проте, як відомо з історії Гетьманату,
його сподівання не здійснилися і, як колись Центральна Рада, уряд
Скоропадського зіткнувся з негативною реакцією значної частини
українського населення, зокрема селянства, на німецьку економічну
політику в Україні. Проте, як видно зі "Спогадів", гетьман не прихо-
вував ані негативних аспектів взаємин з німецькими властями, ані
труднощів, на які иаразився у спробах знайти компроміс, що уможливив
би Україні пережити німецько-австрійську окупацію.

Між федералізмом і незалежністю

Найбільш коитроверсійний вчинок Павла Скоропадського, який
вплинув негативно на образ гетьмана і Гетьманату і, безсумнівно, спри-
чинився до табуїзоваиого підходу до питань, пов'язаних з його особою
і добою, - це проголошення грамотою від 14 листопада 1918 року
федерації з Росією і потреби створення "всеросійської федерації". Що
спонукало гетьмана декларувати федерацію з Росією і які були його

справжні погляди на статус України, зокрема - на справу української
незалежності під час Гетьманату, далі - на початку еміграції 1919 року,
коли він писав "Спогади" і, врешті - протягом 25-літнього перебування
та діяльності в еміграції (до 1945 року), - це питання, які хвилюють
дослідників політичної спадщини гетьмана від часів падіння Гетьманату
до сьогоднішнього дня.

"Спогади" Скоропадського засвідчують, що ще й у момент їхнього
написания в Берліні гетьман не був переконаним самостійником, хоча
під час окупації України, за його Гетьманату, Німеччина відстоювала
концепцію незалежності Української держави, якій, очевидно, призна-
чалася роль сателіта Німецької імперії зі статусом обмеженого суве-
ренітету. Він, наприклад, писав так: "Звичайно, самостійність, якої тоді
доводилося суворо дотримуватися через німців, що твердо на цьому
наполягали, для мене ніколи не була життєвою, але я думав - та як би
воно так і було - німці змінили б свою політику в бік федерації України
з Росією"25. у березні 1918 року, зважаючи на можливість обійняти
владу в Україні, він зазначив: "Мене дещо турбувала думка, що німці
стоять за самостійну Україну, що б там не було"²⁶. (До речі, проци-
тований абзац пропущено в опублікованому "Уривку зі 'Споминів'...").
Згодом Скоропадський хвилювався, що кайзер Вільгельм II у вересні
1918 року посилався на Україну як на "незалежну" державу27, або що
восени 1918 року німці наполягали па "націоналізації" і більш яскравій
"українізації" його уряду28.

Погляди Скоропадського на статус України були підсилені пози-
цією західних союзників, які рішуче противилися незалежності Ук-
раїнської держави. Скоропадський зрозумів це уже в січні 1918 року, під
час розмови з генералом Жоржем Табуї, французьким комісаром при
уряді Української Народної Республіки і шефом французької місії в
Україні29. Розмова точилася довкола стабілізації ситуації в Україні, яку
Скоропадський, розмірковуючи над можливістю встановлення війсь-
кової диктатури в Україні без повалення Української Центральної Ради,
задумував здійснити при французькій підтримці і за допомогою ук-
раїисько-польсько-чеського військового союзу. Переговори заверши-
лися неуспіхом, оскільки французи, що представляли західних союз-
ників в Україні, поставилися негативно до акту проголошення її неза-
лежності від 22 січня 1918 року, відверто заявляючи Скоропадському,
що "Антанта ніколи не визнає незалежності Україии"зо. (Ця важлива
теза теж пропущена в опублікованому "Уривку зі 'Споминів'...").

Схожі результати мали й переговори між представником Скоро-
падського Іваном Коростовцем та представником Антанти в Яссах, які
Скоропадський описав так: "У той самий час до мене прийшло кілька
осіб, до яких я відчував безумовну довіру... Один з них привіз до мене

11

певну особу, яка займала цілком відповідне становище. Ця особа зая-
вила мені (причому все це було підтверджене багатьма вагомими доку-
ментами), що Антанта, а особливо Франція, котра виступає головною
діяльною державою з-поміж держав Згоди в Україні, рішуче не бажає
говорити з українським урядом, доки той стоятиме на точці зору са-
мостійності, і що тільки федеративна Україна може мати успіх у них"зі.
Варто додати, що за інформацією представників Скоропадського, фран-
цузи в Яссах навіть не прийняли уповноваженого Українського на-
ціонального союзу, який відстоював концепцію самостійної України.

Опинившись у скрутній ситуації, Скоропадський мав до вибору
складну альтернативу. Перше - спробувати очолити національний рух,
впливаючи на Український національний союз (який планував 17
листопада 1918 року скликати Український національний конгрес) і
досягти угоди з усіма українськими політичними силами, в тому числі
й лівими, хоча сам гетьман вважав останні апархістсько-руїиницькими.
До такого варіанту він ставився з великою неохотою, оскільки був
поінформований, що об'єднані в Українському національному союзі
політичні угруповання планували повстання проти нього.

Інший шлях полягав у можливості не допустити до проведення
згаданого Національного конгресу, очоливши російський рух в Україні
(точніше ~ кола російського офіцерства), що нараховував близько 15
тисяч чоловік, і проголосивши нову політичну програму, яка б мала на
меті федерацію України з Росією.

Як відомо, Скоропадський обрав друге. Таке рішення відповідало
його власним переконанням, оскільки він, по-перше, не вірив у перемогу
Німеччини, яка підтримувала самостійність України, по-друге - його
переконання збігалися з вимогами Антанти (як він сам пише, "ця вимога
[федеративна Україна] збігалася з моїми власними поглядами")32.
Врешті, по-третє, він вважав даний варіант найбільш реалістичним,
оскільки його власна оцінка політичної ситуації підтверджувалася
ставленням Антанти до української справи загалом.

Союзники обіцяли Скоропадському, що "уповноважений пред-
ставник держав Згоди днями прибуде [в Україну], який увійде в пе-
реговори тільки за умови ясно вираженого нового курсу українського
уряду"зз. Тоді ж було повідомлено, що Еміль Енно (Неппо), здогадний
представник Антанти в Південній Росії, прибуде до Києва реалізувати
союзницькі плани. Наступний хід подій показав, що згадані обіцянки
обернулися на марне чекання, оскільки виконані не були. Правда,
негативна позиція Антанти в українському питанні не вплинула на те,
що, виїхавши в еміграцію і оселившись у Берліні, Скоропадський з 1939
року поселив свого сина Данила не в Німеччині, яка на той час була
впливовою (хоч і нацистською) державою, а в Англії. Тому не можна

24

вважати Скоропадського за людину виключно німецької орієнтації.
Певні його вчинки засвідчують, що впродовж своєї політичної кар'єри
і до кінця життя він орієнтувався швидше на західних сокЯшиків. Вибір
Англії для проживання Данила зумовлювався, серед іншого, і тим, що
Англія була монархічною державою, а, як відомо, Скоропадський на
еміграції став українським монархістом.

Політика західних союзників, що орієнтувалася на збереження
Російської імперії і тим самим заперечувала усамостійііеїшя неро-
сійських народів, зокрема найбільшого серед них - українського, мала
фатальні наслідки для всесвітньої історії. Можна твердити, що власне
ця політика спричинила перемогу більшовиків у Росії з наступним
відновленням імперії в ленінсько-сталіиській моделі, яка стала ще
жорстокішою, агресивнішою і експансивиішою, ніж її попередниця -
царська імперія. Перемога більшовизму значною мірою вплинула і на
успіх у Європі фашизму й нацизму, які не лише удавано претендували
на роль захисника західної цивілізації, але й організовували свої
політичні та поліційні системи за зразком більшовицької моделі.

Фатальним вчинком належить визнати і проголошення Павлом
Скоропадським федерації з Росією. Таку оцінку не можуть пом'якшити
аргументи його прихильпиків-гетьмаиців, які починаючи від 1945 року
намагалися пояснити це як "акт розпуки", бо, мовляв, грамота Скоро-
падського від 14 листопада 1918 року про "утворення всеросійської
федерації" була тільки вимушеним наслідком тодішніх політичних
обставин. Хоча цей документ і справді був лише декларацією намірів,
його належить розцінювати як трагічну політичну помилку: віддзер-
калюючи тогочасний погляд гетьмана на українську справу, він до
сьогоднішнього дня затьмарює його ширший внесок в українське дер-
жавне будівництво.

Незадовго після написання "Спогадів", на початку 1920-х років,
Скоропадський змінив свої погляди на питання державної незалежності
України під впливом В'ячеслава Липинського, Дмитра Дорошенка та
інших націонал-консерваторів, які тоді фактично керували гетьмансь-
ким рухом і були послідовними речниками незалежності. Натомість,
працюючи над другою редакцією "Спогадів" між 1920 і 1922 роками, він
не вніс правок до тексту, які б відповідали його новій позиції (правда,
він за життя так і не опублікував повністю "Спогадів").

Федералізм чи співдружність незалежних держав?

У грамоті від 14 листопада 1918 року, яка проголошувала феде-
рацію України з Росією, Скоропадський заявив: "На принципах феде-
ративних повинна бутч відновлена давня могутність і сила всеросійської

25

держави. В цій федерації Україні належить зайняти одне з перших
місць, бо від неї пішов порядок і законність в краю [країні] і в її межах
перший раз свобідио віджили всі принижені і пригноблені больше-
вицьким деспотизмом громадяни бувшої Росії... їй першій належить
виступити у справі утворення всеросійської федерації, якої конечною
метою буде відновлення великої Росії. В осягненні цієї мети лежить як
запорука добробуту всієї Росії, так і забезпечення екопомічно-куль-
туриого розвитку цілого українського народу на міцних підставах
національио-державиої самобутності"³*.

Оскільки Скоропадського критикують за декларацію федера-
тивного з'єднання України з Росією, і особливо за те, що він вчинив це
не з примусу, а з власної волі, згідно зі своїми політичними пере-
конаннями, належить встановити, що він розумів під терміном "фе-
дерація". У "Спогадах", які рясніють посиланнями на федерацію, є такі
слова: "Я не приховую, що хочу лише широко децентралізованої Росії,
я хочу, щоб жила Україна і українська національність, я хочу, щоб у
цьому тіснішому союзі окремих областей і держав Україна займала
достойне місце і щоб усі ці області й держави зливалися як рівні з
рівними в одному могутньому організмі, названому Великою Росією. Я
не маю сумніву, що як би там не було, але врешті-решт, так і буде"³⁵.

Як процитований уривок з грамоти проголошення федерації, так і
даний фрагмент зі "Спогадів", який можна вважати яскравим прик-
ладом роздвоєної лояльності Скоропадського, показують, що, по-пер-
ше, не будучи ні істориком, ні юристом, ні політологом, Скоропадський
вживав термін "федерація" довільно, у тогочасному популярному ро-
зумінні; по-друге, його концепцію взаємин України з Росією не можна
окреслити словом "федерація" в сучасному політологічно-юридичному
тлумаченні, оскільки він посилається на Україну як на "державу" з
"окремим" і "самобутнім" статусом. У Спогадах він зазначав: "Україна
була державою з усіми правильно функціонуючими установами, з виз-
наченими планами дій, з фінансовим бюджетом, з певною програмою
створення армії, яка мала бути організована до весни 1919 року, з
промисловістю, що відновлювалась, з певними міжнародними відно-
синами"³⁶.

На підставі процитованого абзацу та інших записів у "Спогадах", а
також відповідних документів епохи Гетьманату і неопубліковаиих
"Дневников" Скоропадського можна твердити, що він мав вироблений
погляд на Україну як на державу. По-перше, він підтримував потребу
консолідації державної території, включно з заходами щодо приєднання
Криму і навіть частини Кубані (це був чи не перший історичний преце-
дент українських претензій до Криму). По-друге, він визнавав конечну
необхідність інтеграції населення України не за етнічним, а за тери-

торіальїю-державіїим принципом, а також наполягав на стабілізації
влади (справа першорядної ваги в державному будівництві) і суве-
ренності у зовнішніх взаєминах. По-третє, він відстоював потребу
власної армії, флоту, служби безпеки, поліції, національної валюти,
власної закордонної політики, тобто усіх прикмет суверенної держави.
Як засновник Української Академії наук, Державного українського
університету в Києві, Державного українського університету в Ка-
м'янці-Подільському, 150 гімназій по всій Україні та цілої низки вищих
науково-педагогічних мистецьких установ, він розумів краще, ніж
тогочасні політики і певні представники академічного середовища,
потребу державної підтримки національної науки. Врешті, політичне
утворення, яке він очолював від 29.IV. до 14.ХІІ.1918 року, носило назву
"Українська держава". Такий підхід до побудови держави і її взаємин з
іншою, більшою державою окреслюється в науці не як федерація, а як
конфедерація, або співдружність незалежних держав (commonwealth).

Можна ставитися критично до ідеї співдружності у взаєминах Ук-
раїни з Росією, можна аргументувати з перспективи українського націо-
нального інтересу, що Україна не повинна входити до такого утворення,
як сучасна СНД, навпаки - утвердившись повністю незалежною і суве-
ренною, наполегливо намагатися стати членом Європейської співдруж-
ності держав, НАТО і західної системи угод і союзів. Проте не є істо-
ричним підходом вважати Скоропадського беззастережним федера-
лістом тільки через те, що він користувався цим терміном*довільно.
Зрештою, навіть IV Універсал від 22 січня 1918 року залишав відкритою
можливість федерації України з Росією: "Цьому найвищому нашому
органові [Українським Установчим Зборам] належить рішити про
федеративний зв'язок з народними республіками бувшої російської
держави"37.

Якщо ж порівняти поведінку Павла Скоропадського з поведінкою
інших визначних політиків Центральної Ради і Директорії УНР в еміграції,
то колишній гетьман займав однозначну позицію: хоча він і не визнавав
публічно проголошення федерації України з Росією за помилку, проте в
еміграції до кінця життя належав до української самостійницької полі-
тичної спільноти. Його діти Данило, Єлисавета (Кужім), Марія (Моит-
резор) і Олена (Ott) також були інтегральною частиною української
еміграційної громади і відстоювали ідею самостійності України.

Натомість, наприклад, Михайло Грушевський, перейшовши в еміг-
рації на радикально ліві позиції, повернувся до Радянської України та
визнав радянську політичну систему, тобто ленінський радянський
федералізм (УРСР не була тоді незалежною і суверенною державою).

Інший приклад: Володимир Вииииченко, лідер УСДРП, перший
голова Генерального Секретаріату УНР, голова Українського націо-

27

пального союзу, перший голова Директорії УНР, опинившися в емігра-
ції і щонайменше 20 років вагаючись між українською самостійницько-
комуністичною платформою і концепцією української радянської рес-
публіки (тобто ленінським радянським федералізмом) неодноразово
стверджував, що "ми всі федералісти".

Навіть такий досвідчений і заслужений діяч, як Євген Петрушевич,
президент ЗУНР» опісля її диктатор, внаслідок політичної катастрофи
свого часу робив ставку на уряд УРСР і був готовий іти на компроміс з
політичною концепцією УРСР, яка означала визнання ленінського ра-
дянського федералізму. Або, врешті, такі провідні діячі української
радикальної партії, як Антін Крушельницький, співтворець самос-
тійницької групи "Молода Україна" і міністр освіти УНР, та Юліян
Бачииський, один з перших теоретиків української самостійності, автор
класичного твору "Ukraina irredenta" (1895) і піонерської соціологічної
монографії "Українська еміграція в ЗДА" (1914), представник уряду
УНР у Вашингтоні (1919), переїхавши до УРСР, пішли на політичні
компроміси з ленінським радянським федералізмом. Таким чином, віра
у федералістську ідею будь-то з огляду на роздвоєну лояльність, чи
завдяки наївному переконанню у можливості служити своєму народові,
чи через політичні обставини була характерною рисою цілої низки
визначних політиків української визвольної боротьби, що трагічно
відбилася па історії України першої половини XX століття.

Державний устрій Гетьманату

Питання устрою Української держави в період Гетьманату (29.IV. -
14.ХН.1918) досі не розроблене в історичній науці. Не з'ясований також
погляд Скоропадського на цю справу. Зміст основних документів, виданих
у зв'язку з встановленням гетьманського режиму, тобто грамоти "До
всього українського народу" і "Законів про тимчасовий державний устрій
України", датованих 29 квітня 1918 року, є подекуди суперечливим щодо
державного устрою³⁸. Згідно з цими документами, гетьман тимчасово
перебирає на себе "повноту влади", і "влада управи [правління] належить
виключно до гетьмана У країни у межах всієї Української Держави". До
його прерогатив було віднесене також керівництво армією і закордонною
політикою. Крім того, "Гетьман стверджує закони, і без його санкцій ніякий
закон не може мати сили". Хоча Скоропадський намагався надати Геть-
манату форму і зміст правової держави, він був наділений істотлим пов-
новладдям у сфері судочинства. Коротко кажучи, йому підляг:ли^ вико-
навча, законодавча і судова гілки влади.

Одночасно Скоропадський не виключав можливості представ
ницької системи, оскільки "Закони про тимчасовий устрій України"

стверджували недвозначно, що вони е зобов'язуючими "тимчасово, до
вибрання Сейму". Отже, згідно з таким визначенням, одноосібна влада
належала гетьману тимчасово, оскільки в майбутньому мав бути
обраний Сейм, який перебрав би законодавчі функції. Встановлення
виборного Сейму забезпечило б Скоропадському сильну президентську
владу на зразок американської чи теперішньої французької.

Щодо самого Скоропадського, то його концепція державного уст-
рою напередодні захоплення влади і протягом довшого періоду уря-
дування може бути визначена як бюрократично-військова диктатура.
Він це стверджує у "Спогадах", розмірковуючи над оформленням геть-
манської політичної парті! під назвою Українська народна громада: "Я
сам не йшов свідомо до гетьманства, до якого мене підштовхнув швид-
кий розвиток подій. Я не кажу, що не припускав, щоб в Україні в май-
бутньому не було гетьмана; навпаки - я був переконаний, що це ста-
неться, але я вважав, що спершу буде створена партія, яка бачитиме
порятунок батьківщини в необхідності створення сильної влади в особі
диктатора-гетьмапа і що цей диктатор проводитиме ті принципи, які
лягли б наріжним каменем в основу паргії"39.

Після захоплення влади Скоропадський недвозначно заявив, що він
бажав би правити у спосіб, що відповідає "ідеї диктатора", оскільки "не
мав парламенту або іншої аналогічної установило. На зустрічі з
представниками об'єднаних український партій, яка відбулася незабаром
після проголошення Гетьманату, він висловив погляд щодо форми
правління Гетьманату так: "Як дивлюся я на те, що уявляє з себе
гетьман, тобто чи він є президентом республіки, чи чимось більшим,
коли вкажу строк скликання Сейму, причому Сейм у їх [партій]
розумінні - це Установчі Збори? Я їм на це відповів, що повністю
дотримуюся своєї Грамоти, у якій все оголошено і від якої я ніколи
добровільно не відступлюсь. Погодитися на той час на роль президента
республіки я вважав згубним для всієї країни, і краще було б не
починати цілої справи. Країну, по-моєму, може врятувати тільки
диктаторська влада, тільки волею однієї людини можна повернути у нас
порядок, розв'язати аграрне питання і провести ті демократичні ре-
форми, які є такими необхідними для країни. Я це завжди сповідував і
при цій думці лишаюся й тепер. Я прекрасно знаю, що західні люди
здебільшого не поділяють моїх поглядів; я цілком вірю, що вони праві,
коли йдеться про їхні країни, але в нас, у Великороси і Україні, це
справді не може бути інакше"⁴¹.

У "Спогадах" немає згадки про монархістські аспірації роду Ско-
ропадських або про наміри гетьмана встановити в Україні гетьманську
монархію під час його гетьманування. Навпаки, Закон про спадкоєм-
ність, який був затверджений Скоропадським, передбачав "вибір нового

гетьмана'* па випадок смерті попереднього. Проте Скоропадський вва-
жав, що "стара історія України уся наповнена різноманітними усклад-
неннями саме через те, що зі смертю гетьмана не було влади і почи-
налися партійні чвари з приводу виборів нового гетьмана, обрання якого
звичайно призводило до аиархії"42. Таке критичне ставлення до ук-
раїнської традиції, можна твердити, було зумовлене його переконанням,
що найкращою формою державного правління для України була таки
диктатура. Отже, на підставі "Спогадів" та інших матеріалів устрій
Української держави за урядування Скоропадського можна окреслити
як виборний Гетьманат (оскільки Скоропадський був проголошений
гетьманом на Хліборобському конгресі 29 квітня 1918 року в Києві) з
диктаторськими повноваженнями правителя.

Як відомо, концепція виборного Гетьманату перемогла в історії геть-
манської України XVII-XVIII століть, хоча за Богдана Хмельницького,
Івана Самойловича, Івана Мазепи і Кирила Розумовського були спроби
встановити спадковий монархічний гетьманат, які, проте, завершилися
неуспіхом. Концепція української спадкової трудової гетьманської монархії
була розроблена уже в еміграції В'ячеславом Липииським. Павло Ско-
ропадський та його прихильники прийняли її па початку 1920-х років;
останній гетьман дотримувався її до смергі у 1945 році.

Заключні зауваження

У науковій літературі про Українську революцію 1917-1920 років,
у тому числі і в "Спогадах" Павла Скоропадського, наголошується
переважно на переломних подіях того часу - наприклад, па геть-
манському перевороті Скоропадського 29 квітня 1918 року та на
повстанні Директорії УНР проти Гетьманату в середині листопада 1918
року після проголошення гетьманом федерації України з Росією
грамотою від 14 листопада 1918 року. Водночас не акцептуються і
достатньо не обговорюються причини, які призвели до згаданих
переломів, зокрема - неспроможність українських політичних еліт
досягнути необхідного компромісу на самому початку формування
основних елементів української державності у 1917 роц4, що остаточно
вплинуло на падіння Української держави у 1920 році. Тим часом
гетьманський переворот і аитигетьмаиське повстання були тільки тра-
гічними наслідками фатальних помилок, зроблених на самому зародку
визвольних змагань.

Чи не першою такою помилкою був розкол в українському націо-
нальному русі на початку революції між його пародницько-соціа-
лістичиим крилом і національпо-копсервативпою течією. Що призвело
до розколу? Маловагома деталь у порівнянні з роллю тогочасного ук-

1Л

раїиського державного будівництва - конфлікт серед національних сил,
серед інших причин якого була й популярність Скоропадського у
військових колах.

Від початку свого виходу на політичну арену в Україні Скоро-
падський усвідомлював, що для успішного функціонування Української
держави необхідно сформувати збройні сили, які б захищали її від
ворожого нападу. У порозумінні з Генеральним Секретаріатом, тобто
урядом Центральної Ради, він зукраїпізував 34-й корпус російської
імперської армії, згодом названий Першим Українським Корпусом. Це
було перше і найбільш дисципліноване українське військове форму-
вання на центральноукраїиських землях, яке нараховувало близько ЗО
тисяч офіцерів та вояків. Завдяки йому не дійшло до окупації значної
чистини України, особливо Києва збільшовизованими загонами російсь-
кої армії в останні місяці 1917 року. Можна напевне ствердити, що без
дій Першого Українського Корпусу проголошення НІ і IV Універсалів
було б неможливим. Завдяки намаганням Скоропадського вплинути на
подальшу розбудову українських військових частин та й взагалі з
огляду на його популярність серед військових кіл, з'їзд Українського
Вільного Козацтва, тобто українських військових формувань 1917-1918
років, що нараховували близько 60 тисяч чоловік, 16-18 жовтня 1917
року в Чигирині обрав його Почесним військовим отаманом. Ця попу-
лярність, серед іншого, призвела до конфлікту з Українською Цент-
ральною Радою, що завершився відходом Скоропадського з посту
головнокомандувача Першим Українським Корпусом, а також - що
суттєвіше, уже згаданим політичним розколом в українському націо-
нальному русі між народиицько-соціалістичиим крилом і націоналмю-
коисервативною течією.

Цей розбрат так і не вдалося подолати аж до кінця Української
революції, особливо після гетьманського перевороту та відмови полі-
тичних партій, у тому числі Української хліборобсько-демократичиої,
співпрацювати з новим урядом. Шанси на успіх українського націо-
нального руху, який до Першої світової війни на центральних і схід-
ноукраїнських землях не був достатньо сильним, у ситуації політичних
катаклізмів - війни, революції чи розвалу Російської імперії - залежали
від консолідації в один неподільний фронт усіх національно зо-
рієнтованих сил незалежно від їхніх суспільно-політичних програм.
Потрібен був національний компроміс, на який на той час спромігся,
наприклад, польський визвольний рух (тобто, з одного боку - його
цеитрово-ліве крило під керівництвом Юзефа Пілсудського, особливо
Польська соціалістична партія, а з другого - права течія, репрезен-
тована головно національними демократами на чолі з Романом Дмовсь-
ким, які, до речі, до Першої світової війни принципово не висували

концепції незалежної Польщі). Тільки такий компроміс міг врятувати
українську державність 1917-1920 років. Неспроможність національ-
ного руху об'єднати сили Центральної Ради з групами, які підтриму-
вали Павла Скоропадського, не кажучи вже про анархістські течії,
очолювані різними отаманами, особливо Нестором Махном, котрі в
жодному випадку не підпорядковувалися б Українській національній
державі, та й загалом усі неуспіхи Гетьманату і Директорії були
наслідком розколу, що відбувся восени 1917 року і став однією з
головних причин провалу української визвольної боротьби 1917-
1920 років.

Безсумнівно істотну роль відігравали й зовнішні фактори. Зокрема,
постійний натиск і відверта агресія більшовицької Росії супроти
українських державних утворень, політична і мілітарна інтервенція
некомуністичпих російських імперських сил та негативне ставлення
західних союзників до справи української незалежності були, беручи
разом, чи не найголовнішою причиною того, що спроба побудови
Української держави у 1917—1920-х роках не здійснилася.

Сьогодні "Спогади" Павла Скоропадського публікуються в кри-
тичний для України момент. Український народ і його еліти нама-
гаються - уже вкотре' - збудувати Українську державу. Але історія
повторюється, і зарисовується поділ між силами, які прямують до
остаточного утвердження незалежності, та силами, що, негативно
настроєні до національного руху, закликають до відновлення СРСР
(тобто перетворення сучасної Російської імперії на російську надійне-
рію) та підтримують реорганізацію СНД у двоконтииентальну надім-
перію на ленінсько-сталіиських федералістських основах. Крім того,
провідники і лідери цих сил пропагують, як це було і в 1917-1920 роках,
згубні концепції федералізму і соціалізму в його тоталітарно-кому-
ністичному варіанті, використовуючи страх, зубожіння і відсутність
національної свідомості певних прошарків українського населення, а
водночас обіцяючи їм, як це робили колись більшовики, світле майбутнє
у безкласовому і нібито безнаціональному, а в дійсності російському
імперському суспільстві.

Тому надруковані тут "Спогади" є не лише цінним історичним
джерелом, а й важливим повчальним документом про будівництво
Української держави та її падіння у 1917-1920 роках. Вони покликані
донести сумний урок історії до покоління, зацікавленого в побудові
сьогоднішньої держави, а разом з тим стати усвідомлюючим чинником
для відповідальних за державне будівництво українських політичних
еліт. Державне будівництво - це справа полі пічного розуму. Тому не
можна допустити повторення трагічного досвіду 1917-1920 років та,
уникаючи його, треба об'єднати всі сили для збереження української

32

державності. Історія - це суворий суддя. Вона судить не за красиві слова
і добрі наміри, а за розумні рішення і корисні справи. її присуд за
невикористаний сьогоднішній шанс може бути набагато жорстокіший,
ніж усі дотеперішні покарання.

Ярослав Пелснський

¹ Гру шевський М. Спомини // Київ. - 1989. -№8.-С. 102-154; № 9. - С. 108-149;
№ 10.-С. 122-158; № 11. -С. 113-155.

2 Скоропадский П. Воспоминания: конец 1917 года по декабрь 1918 года. Цитую
за другою редакцією "Спогадів", надрукованих у цьому томі (далі ССДР-3; пор. с. 47).

3 Von Hindenburg Р. Aus meinem Leben. - Leipzig, 1920; Horthy M. Memoirs. - New
York, 1957; Mannerheim C.G.E. The Memoirs of Marshall Mannerheim. - New York, 1954.
При цій нагоді треба згадати "Спогади" генерала Вільгельма Гронсра, шефа штабу
армійської групи Лйхгорна, найважливішого німецького представника в Україні в 1918
році, який тісно співпрацював з П. Скоропадським: Groener W. Lebcnserinncrungcn // Von
Brest-Litovsk zur deutschen Novemberrevolution / Baumgart W. (red.). - Göttingen, 1971. -
C. 259-451. Спогади Тренера є цінним джерелом для зрозуміння німецько-україиських
взаємин у 1918 році.

4 Дневники П. П. Скоропадского (далі Дневники) - Т. 1. - Тетрадь 1. - С. З, 1 січ-
ня 1919 - 6 травня 1919. Хочу висловити щиру подяку Пані Олені Orr-Скоропадській,
наймолодшій дочці гетьмана Павла Скоропадського, за дозвіл використати нсоиуб-
ліковані "Дневники" для наукової мсти.

5 Дневники - Т. 2..- Тетрадь 1. - С. 15 (запис датований 6 травня 1919 р.). Треба
зазначити, що в 1919 році Скоропадський користувався поперемінно поняттями "вос-
поминания", "дневник" і "записки" для окреслення своїх "Спогадів". Л. Малярсвський,
який був шефом Пресового бюро у головній квартирі гетьмана Скоропадського,
співпрацював із ним певний час в еміграції у Берліні.

6 Інформацію про те, що машинописна копія перших дванадцяти зошитів (тет-
радей) першої редакції "Спогадів" П. Скоропадського (тобто ССПР-2) була надрукована
на машинці дружиною П. Скоропадського Олсксандрою, завдячую Пані Олені Отт-
Скоропадській.

7 Дневники. - Т. 1. - Тетрадь 1. - С. 14.

8 Український переклад "Уривка зі 'Споминів* Гетьмана Павла Скоропадського"
був перевиданий нещодавно під заголовком "Гетьман Павло Скоропадський. Спо-
мини". - Київ, 1992.

9 Скоропадский П. Мое детство на Украине (див. Додаток цього тому. С. 388).
Ю Прикладами такого підходу є: Скляренко С. М. Боротьба трудящих України

проти иімецько-австрійських окупантів і гетьманщини. - Київ, 1960; Hunczak Т. The
Ukraine under Helman Pavlo Skoropadskyi // The Ukraine, 1917-1921: Л Study in Revolu-
tion. - Cambridge; Mass, 1977. - C. 61-81.

¹¹ ССДР-3. - C. 145.

12 Скоропадський П. Уривок зі "Споминів" Гетьмана П. Скоропадського // Хлібо-
робська Україна. - 1924/1925. - Кн. V. - С. 78.

¹³ ССДР-3. - С. 245-246 (зокрема, С. 244, 245 про Греисра).

14 ССДР-3. - С. 246. Німецький посол у Києві барон Мумм був одним з найвиз-
начніших професійішх дипломатів Рейху. До Першої світової війни виконував обов'язки
представника в Токіо і Вашингтоні. Фон Бсрхем був асистентом Мумма в Україні у 1918

2 5-169

33

році. Коли Мумм пішов у відставку, фон Берхем виконував обов'язки посла від вересня
1918 року.

15 ССДР-3. -С. 247.

1⁶ ССДР-З.-С. 141.
1? ССДР-З.-С. 146.

18 ССДР-З.-С. 178-179.

19 ССДР-3. - С. 273-282.

20 ССДР-З.-С. 275.

21 ССДР-3. - С. 276.

22 ССДР-3. - С. 206, 239, 241.

23 ССДР-3. - С. 208. Ерцгерцог Вільгельм фон Габсбург (Василь Вишиваний) зали-
шився українофілом до кінця життя, навіть писав вірші українською мовою. Схоплений
радянськими розвідувальними органами 1947 (?) року у Відні, помер за підозрілих обста-
вин у київській тюрмі у 1948 (?) році.

24 ССДР-3. - С. 162. Дмитро Дорошенко не згадує застереження німецьких пред-
ставшіків про його призначення міністром закордонних справ. Він лише ствердив, що від
20 травня до 2 вересня 1918 року вважався управителем міністерства, а від 2 вересня до
14 листопада 1918 року - міністром закордонних справ. Див.: Цорошенко Д. Історія
України 1917-1922 рр. -Т. 2: Українська Гетьманська Держава 1918 р. - Ужгород, 1930;
Нью-Йорк, 1954.-С. 148.

25 ССДР-З.-С. 51.

26 ССДР-3. -С. 132.

27 ССДР-3. - С. 275.

28 ССДР-3. - С. 295.

29 ССДР-3. - С. 103.

³⁰ ССДР-3. - С. 106.

31 ССДР-З.-С. 304.

32 Процитована фраза невиразно перекреслена Скоропадським у машинописній
копії "Спогадів" (ССДР-1. - С. 563/298).

33 ССДР-3. - С. 304. Абзац, який іде за процитованою фразою, тобто " Я находил,
что проведение этого нового курса преждевременно, так как понятие о федерации
требует двух контрагентов, была же одна Украина, а другого не было, я себе это
требование Антаит принял к сведению", невиразно перекреслений Скоропадським у
машинописній копії "Спогадів" (ССДР-1. - С. 563/298).

34 Цитую за кн.: Дорошенко Д. Історія України 1917-1923 рр. - Т. 2. - С. 414-415.

35 ССДР-3. - С. 267.

36 ССДР-3. - С. 254.

37 Цитую за кн.: Дорошенко Д. Історія України 1917-1923 рр. - Т. 1: Доба Цент-
ральної ради. - Ужгород, 1932; Нью-Йорк, 1954. - С. 168.

38 Тексти названих документів надруковані у кн.: Дорошенко Д. Історія Україїш
1917-1923 рр. - Т. 2. - С. 49-53.

39 ССДР-З.-С. 139-140.

40 ССДР-З.-С. 160.

41 ССДР-З.-С. 173-174.

42 ССДР-3. -С. 273.

ПАВЛО СКОРОПАДСЬКИЙ:
КОРОТКА ХРОНІКА ЖИТТЯ
(1873-1945)

Павло Скоропадський - особа, навколо якої тривалий час точилися
неабиякі дискусії в українській історографії - від відвертої ідеалізації
його діяльності прихильниками гетьмана до не менш відвертої, навіть
часто фальсифікованої критики всіх його політичних кроків ра-
дянськими істориками та соціалістичними діячами в діаспорі. Сьогодні
постала потреба об'єктивного висвітлення життя і діяльності П. Ско-
ропадського як у контексті загальноукраїнської історії, так і в плані
пізнання його як особистості. Нарис спогадів останнього гетьмана
України, що пропонується читачеві, дає можливість відчути внутрішній
світ цієї безумовно видатної постаті в українській історії, побачити і
зрозуміти світогляд Скоропадського, його оцінку подій, які переживала
українська земля у важкі роки революції і в епіцентрі яких певний час
він перебував.

Коротка хроніка життя Павла Скоропадського дасть читачеві мож-
ливість більш повно познайомитися з його особою, життєвим шляхом
та багатовіковою історією родоводу.

Павло Петрович Скоропадський народився 3 (16) травня 1873 року
у Вісбадеиі, де його мати, Марія Андріївна Скоропадська (в дівоцтві
Миклашевська), відпочивала на мінеральних водах Німеччини.

Скоропадські - один з найшляхетиіших українських родів, який
упродовж кількох століть грав провідні ролі у вітчизняній політичній і
культурницькій історії. Рід Скоропадських був пов'язаний шлюбними
зв'язками з такими визначними українськими козацько-шляхетськими
родинами, як Апостоли, Бутовичі, Гамалії, Дуиіпи-Борковські, Забіли,
Закревські, Кочубеї, Кулябки, Лизогуби, Лисеики, Лобакевичі, Марке-
вичі, Миклашевські, Милорадовичі, Новицькі, Полуботки, Посудевські,
Розумовські, Сулими, Тарнавські, Тумаиські і Чарниші¹.

Генеалогія роду Скоропадських, за відомими сьогодні історичними
джерелами, бере свій початок від першої половини XVII ст., з Федора
Скоропадського, який був вихідцем із західіюукраїнських земель, але

2*

35

згодом оселився на Уманщині². Ф. Скоропадський брав участь у націо-
нально-визвольній війні на чолі з Б. Хмельницьким і загинув 1648 року
в битві під Жовтими Водами.

Всі подальші нащадки Ф. Скоропадського вірно служили в ук-
раїнському війську аж до скасування Гетьманщини Катериною II. Один
із них, рідний брат пращура Павла Петровича Іван Ілліч Скоропадський
(1646-3. VII. 1722), за часів Петра І наслідував булаву після Івана Мазепи
і був гетьманом України з 1708 по 1722 р., аж до самої смерті. Він був
соратником Мазепи на початку його виступу проти царя, але, блоко-
ваний російськими військами в Стародубі, не зміг підтримати бунтівного
гетьмана. Коли І. Скоропадський став гетьманом, він під жорстоким
контролем Петра І завжди намагався боронити права Гетьманщини та
козацькі вольиості.

Прапрадід Павла Петровича Яків Михайлович Скоропадський (?-
1785) навчався у Києво-Могиляиській Академії і був останнім в історії
козацької Гетьманщини генеральним бунчужним за гетьманування
Кирила Розумовського³.

Прадід Павла Скоропадського Михайло Якович (19.IV. 1764-1810)
за сімейним звичаєм теж присвятив себе військовій службі. Але в зв'яз-
ку з тим, що Україна вже остаточно втратила елементи державності,
Михайло Скоропадський вступив до Імператорського Сухопутного
шляхетського кадетського корпусу. Свою військову кар'єру Михайло
Якович закінчив у чині секунд-майора і до кінця життя мешкав у своєму
маєтку.

Дід гетьмана Павла, Іван Михайлович Скоропадський (30.1.1805-
8.II. 1887), двічі був прилуцьким повітовим маршалком і двічі - гу-
бернським маршалком Полтавщини. Свого часу він брав активну участь
у селянській реформі 1861 року. Коштом Івана Скоропадського було
засновано низку шкіл та гімназій в Україні. Помер дід Павла Скоро-
падського у своєму селі Тростянці, поблизу якого засадив великий ден-
дропарк. Могила його збереглася там і донині.

Дочка Івана Скоропадського, тітка гетьмана Павла Єлисавета Ми-
лорадович (1.І.1832-14.ІІ.1890), золотими літерами вписала своє ім'я в
культурно-освітню історію України. її коштом видавалися книги, зас-
новувались школи та бібліотеки. Але найбільшою її заслугою пе-
ред українською культурою стало заснування "Наукового Товариства
ім. Т. Шевченка" у Львові. Саме завдяки її пожертвам (близько 20000
австр. срібп. крон) стала можливим фундація Товариства у 1873 році.

Батько гетьмана, Петро Іванович Скоропадський (6.111,1834-
30.VI.1885), за сімейними звичаями навчався у школі гвардійських
підпрапорщиків, згодом став військовим офіцером. Брав участь у по-
ходах на Кавказ, за що отримав низку орденів. 1865 року в чині пол-

ковника Петро Скоропадський звільняється з війська і бере активну
участь в громадському житті Стародубщини на посту повітового
предводителя дворянства. Помер батько майбутнього гетьмана 1885
року у Києві і був похований у Гамаліївському монастирі. Дружиною
Петра Скоропадського і матір'ю гетьмана Павла була Марія Андріївна
Миклашевська (9.ІХ.1841-29.ХІЛ901), яка також належала до старо-
винного українського роду, що бере початок ще з Великого князя
Київського Мстислава, сина Володимира Мономаха, та з україисько-
литовського князя Гедиміиа⁴.

Дитячі роки Павло Скоропадський провів у родовому мастку Трос-
тя не ць на Полтавщині. Там він вбирав до своєї душі перші паростки
розуміння спорідненості з рідним краєм. В садибі Скоропадських була
велика колекція предметів української старовини, портретів визначних
діячів. У сімейному житті родина Скоропадських зберігала і трималася
старих українських звичаїв. Великий вплив на малого Павла мали, крім
його діда Івана Скоропадського, ще й такі відомі українські діячі, як
П.Я. Дорошенко, Новицький та Пжицький.

Сімейні традиції, як і традиції всієї тодішньої аристократії Ро-
сійської імперії, вимагали, щоб юний Павло пішов шляхом військовика.
Військова кар'єра приваблювала і самого П. Скоропадського, який був
зачарований військовим минулим свого батька та інших представників
роду. У 1886 році Павло Скоропадський вступає до Петербурзького
Пажеського корпусу і успішно закінчує його 1893 року в чині корнета.
Молодого офіцера призначають на службу до Кавалергардського полку
тимчасово виконуючим обов'язки командира ескадрону. Через два роки
(1895) він отримує призначення на посаду полкового ад'ютанта цього
полку, а в грудні 1897 р. стає поручником⁵.

11 січня 1898 р. Павло Скоропадський одружується з Олексаидрою
Дурново, дочкою генерал-лейтенанта П. П. Дурново. Рід Дурново бере
свій початок від сина Ярослава Мудрого Святослава II. Згодом у под-
ружжя народилося дві дочки - Марія (1898) і Єлисавета (1899) та три
сини - Петро (1900), Данило (1904) і Павло (1916).

З початку російсько-японської війни 1904-1905 рр. молодий често-
любний офіцер прагне на ділі виконувати обов'язки військового і подає
рапорт з проханням перевести його на фронт в діючу армію. На початку
квітня 1904 року П. Скоропадський виїздить з Петербурга па фронт. В
Мукдені він виконує обов'язки у штаті 3-го Верхиьоудинського коза-
чого полку, після чого молодого осавула відряджають до Східного
загону Манчжурської армії ад'ютантом командуючого цим загоном
генерала А. Келлера. Восени 1904 року П.Скоропадський призна-
чається командиром 5-ої сотні 2-го Читинського козачого полку За-
байкальського козачого війська, а невдовзі стає ад'ютантом головиоко-

маїїдувача російськими військами на Далекому Сході генерала Ліневича.
Під час Першої світової війни Павло Петрович за особисту мужність і
героїзм нагороджувався Георгіївською зброєю і всіма орденами до Свя-
того Володимира 4-го ступеня включно⁶.

Одразу ж після війни, в грудні 1905 року, російський імператор
Микола II признає П. П. Скоропадського своїм флігель-ад'ютантом, з
наданням військового звання полковника. 4 вересня 1910 р. полковник
Скоропадський призначається командиром 20-го драгунського Фін-
ляндського полку, лишаючись флігель-ад'ютантом царя. Проте нев-
довзі, у квітні 1911 р., його призначають командиром лейб-гвардії Кін-
ного полку, а 25 березня 1912 р. полковнику Скоропадському було
присвоєне звання генерал-майора і зараховано до імператорського пол-
ку. Слід сказати, що заходами і стараннями П. Скоропадського лейб-
гвардії Кінний полк став одним з найбільш боєздатних у Російській
імперії.

З початку Першої світової війни Павло Петрович відправляється на
фронт, і вже 6 серпня 1914 р. Кінний полк генерала П. Скоропадського
відзначився у бою під Краупішкеиом. За цей бій Георгіївська дума
Кінної гвардії нагородила його, згідно з наказом від 13 жовтня 1914
року, вищою відзнакою за хоробрість і героїзм - орденом Святого
Георгія 4-го ступеня. Подальша військова служба П. Скоропадського
проходила вдало, і незабаром він вже командував гвардійською ка-
валерійською дивізією, яка успішно діяла в Прибалтиці у 1915-1916 рр.
Після отримання влітку 1916 року чину генерал-лейтенанта Павло
Петрович 22 січня 1917 р. приймає командування 34-м армійським
корпусом, який розташувався на терені України. Перебуваючи на посаді
командуючого 34-м корпусом, Скоропадський вперше познайомився з
масовим українським революційним рухом.

Революційні події в Петрограді призвели до деморалізації армії і
поступової її більшовизації. В Україні національний революційний рух
очолила Центральна Рада. Скоропадський не сприйняв соціалістичні
ідеї українських та російських революційних партій, бо вони були чужі
його світогляду, і, крім того, як офіцер він вважав, що перш за все
необхідно довести війну до переможного кінця. Зрештою, погляд
Скоропадського на події 1917 року читач знайде у самих його спогадах.
Єдиною тоді проблемою, яка постала перед ним, була проблема
збереження дисципліни і боєздатності у ввіреному йому корпусі.

Тим часом у травні 1917 року в Києві відбувся І Всеукраїнський
військовий з'їзд, який схвалив ідею створення української національної
армії. З різних боків П. Скоропадському починають радити україні-
зувати свій корпус, але як військовик, без наказу вищого командування,
він не мав права і не робив цього. Однак після одержання в серпні

1917 р. відповідного наказу від генерала Корнілова Скоропадський од-
разу ж розпочав українізацію корпусу. Згодом 34-й армійський корпус
дістав назву 1-го Українського і налічував 60 тис. добре дисциплінова-
них озброєних вояків⁷. Корпус розпочав підготовку до відправки на
фронт. Тим часом українські полки, що організовувались Центральною
Радою, почали танути і зникати, здеморалізовані більшовицькою агітацією.

Ще з березня 1917 р. в Україні почав ширитися рух Вільного ко-
зацтва. Серед козацтва особа нащадка гетьманского роду, бойового
генерала Павла Скоропадського мала неабияку популярність. Як нас-
лідок цього, 16-17 жовтня 1917 р. в Чигирині на З'їзді Вільного
козацтва двома тисячами делегатів від 60000 зорганізованих козаків
п'яти українських губерній і Кубані на отамана Вільного козацтва було
обрано командира 1-го Українського корпусу генерала Павла Скоро-
падського⁸.

Успіх Жовтневого перевороту в Петрограді ще більше загострив
процес розладу і більшовизації армії. В листопаді 1917 р. збільшо-
визований 2-й гвардійський корпус, на чолі з більшовичкою Є. Бош,
рушив на Київ для розгону української влади. Перед Скоропадським,
корпус якого був єдиною боєздатною українською військовою силою,
постав вибір: виконати наказ командування і виїхати з корпусом на
фронт для боротьби із давнім ворогом у світовій війні, чи стати на
захист нелюбої йому соціалістичної, хоч і української, Цетральної Ради.
Скоропадський виступив на захист батьківщини і українського на-
ціонального відродження. Корпус Павла Петровича зайняв станції на
залізниці до Києва і, обеззброюючи збільшовизоваиі загони, відправляв
їх до Московщини.

Завдяки цьому рішучому кроку генерала Скоропадського в лис-
топаді 1917 року була врятована не лише Рада і українська столиця від
"червоного" терору, а й, можливо, сама справа української революції та
державності. З того часу Павло Скоропадський став на шлях відрод-
ження і організації українських збройних сил. І хоча він не займав ніякої
політичної позиції, а обмежував свою діяльність лише турботою про
боєздатність свого військового підрозділу, Скоропадський зустрів
холодне ставлення до себе з боку Генерального Секретаріату. Ще з літа
1917 р. уряд Центральної Ради, занепокоєний великою популярністю
аристократа-землевласника генерала Скоропадського, чинив йому пе-
решкоди у керівництві корпусом: припиняв або затримував надход-
ження до 1-го Українського корпусу озброєння, одягу, харчів тощо,
Скоропадський змушений був піти у відставку...

Незабаром більшовицька Росія розпочала агресію проти Українсь-
кої Народної Республіки. Коли більшовики у січні 1918 р. зайняли
Київ, П. Скоропадський не покинув його і переховувався від репресій у

місті. Тим часом, Центральна Рада на мирних переговорах у Брест-
Литовську покликала на допомогу в боротьбі з Червоною армією
німецькі та австро-угорські війська. В результаті такого миру між УНР
та Центральними державами Україна опинилася перед фактом австро-
иімецької окупації. З поверненням до Києва, Центральна Рада в березні
1918 р. оголосила про продовження нею внутрішньої політики соціа-
лізації, яка була відбита у Ш-му Універсалі. У відповідь по Україні
шириться і організовується опозиційний рух власних кіл громадянства.
В середині березня 1918 р. П. Скоропадський утвердив опозиційну до
Ради політичну організацію під назвою "Українська Громада" (пізніше
"Українська Народна Громада"), яка увійшла в тісний контакт з Ук-
раїнською демократично-хліборобською паріією та "Союзом земельних
власників" з метою домогтися спільними зусиллями зміни уряду і
внутрішньо-екоиомічиої політики Ради. Коли ж німецькі окупаційні
власті, иевдоволеиі господарською руїною і неспроможністю уряду
виконувати продовольчі угоди, що були підписані між УНР та Цент-
ральними державами, задумали ліквідувати українську державність,
"Українська Народна Громада" розпочала підготовку до державного
перевороту. Німецьке командування, як тільки-но дізналося про наміри
генерала Скоропадського, розпочало з ним переговори і оголосило йому
про свій нейтралітет з цього приводу. 29 квітня 1918 р. Всеукраїнський
з'їзд хліборобів у складі 6432 повноважних депутатів від восьми
губерній одностайно проголосив гетьманом України Павла Скоропадсь-
кого. В ніч на ЗО квітня гетьманські офіцери зайняли всі найважливіші
установи міста. Одразу ж було проголошено про утворення "Ук-
раїнської Держави" па чолі з Гетьманом, який тимчасово взяв на себе
надзвичайно великі повноваження по осібному управлінню краєм. Було
відновлено право на приватну власність. Сім з половиною місяців
Гетьманщини, як свідчать спогади сучасників, відзначалися відносним
спокоєм і відновленням господарства.

Проте, гетьманові не вдалося об'єднати навколо себе різні кола гро-
мадянства, до чого значною мірою спричинилася безкомпромісна анти-
урядова діяльність соціалістичних партій і агітація більшовиків. Неви-
рішеність аграрного питання разом із загальною політичної напругою
призвела, врешті, до аитигетьманського повстання. Окупаційні війська,
здеморалізовані невдачами на західному фронгі і листопадовою револю-
цією в Німеччині, зайняли нейтральну позицію. Збройні сили геть-
манського уряду, які щойно почали організовуватися, не змогли стримати
розростання і посилення повстанської війни, яку очолила Директорія. 14
грудня 1918 р. війська Директорії увійшли до Києва. Докладніше про пе-
ріод Гетьманщини та труднощі, які спіткали П. Скоропадського у дер-
жавницьких справах, читач зможе дізнатися із його спогадів.

л а

Короткий час після повалення гетьманської влади, П. Скоропадсь-
кий переховувався в Києві, а потім перебрався до Берліна, де одразу ж
розпочав працювати над першою редакцією своїх спогадів. Після
народження там молодшої дочки Олени Павло Петрович з дружиною в
липні 1919 року від'їжджають до Швейцарії, щоб зустрітися там з
іншими членами сім'ї, які також покинули Україну, але раніше і іншим
шляхом. Через два роки вся родина повертається до Німеччини і
оселяється у м. Ванзеє поблизу Берліна.

Вже 1920 року, завдяки наполяганням еміграитів-гетьманців, які на
чолі з В. Липинським та С. Шеметом зорганізувалися в "Український союз
хліборобів-державпиків", Павло Скоропадський повертається до активного
політичного життя. Він очолює новий гетьманський рух, а В. Липиись-
кий стає його теоретиком. Проте на початку 30-х років між практиком
Скоропадським і теоретиком Липинським виникли певні чвари і розбіж-
ності щодо існування руху, і єдиний "Союз" розколюється. Прибічники
гетьмана об'єдналися у "Союз гетьмапців-державників" Завдяки зусиллям
П. Скоропадського філії гетьманського руху з'являються не лише в
Австрії та Німеччині, але й у Чехословаччині, Америці, Канаді, Франції, на
західноукраїнських землях, що перебували у складі Польщі, і навіть
на Далекому Сході - у Маичжурії та Китаї. Крім того, заходами
П.Скоропадського, 1925 року у Німеччині засновується Український
науковий інститут при Берлінському університеті, який зіграв велику роль
у розвитку української науки і культури на еміграції.

З приходом до влади націонал-соціалістів життя П. Скоропадсь-
кого ускладнилось. Доводилося докладати чималих зусиль і вико-
ристовувати власний авторитет та зв'язки, щоб зробити можливим
подальше існування і діяльність "Союзу гетьмапців-державників" та
"Української Громади" в цій країні. Разом з тим, передбачаючи неминучу
війну у Європі, П. Скоропадський 1939 року відправляє свого сина
Данила до Англії, з метою гарантування продовження існування
гетьманського руху на випадок перемоги антигітлерівської коаліції. І
хоча гетьман не підтримував фашизм, він змушений був "лояльно"
ставитися до нього. Але, незважаючи пі на що, П. Скоропадський завж-
ди відстоював перед офіційними колами Рейха і серед громадськості
інтереси українців. Так, наприклад, коли угорські війська, зі згоди
Німеччини, окупували у 1939 році Карпатську Україну, гетьман вис-
тупив в оборону її незалежності. Заходам Павла Скоропадського
завдячують своє звільнення з німецьких концтаборів і деякі українські
політичні діячі, зокрема, С. Бандера, А. Мельник, Я. Стецько та інші.
Протягом 1938-1941 рр. Скоропадський намагався згуртувати всі ук-
раїнські сили в діаспорі. Він не поділяв надій деяких емігрантських
угруповань, що німці відновлять українську державність.

Павло Скоропадський не встиг у мирний час завершити органі-
заційне та ідеологічне сформування як "Союзу гетьмапців-держав-
ників", так і загальної політичної спілки українських емігрантських кіл.
Наприкінці війни, 16 квітня 1945 року, під час бомбардування станції
Платлінг, що поблизу Мюнхена у Баварії, його було смертельно по-
ранено. П. Скоропадський помер 26 квітня в шпиталі монастиря Меттен.
Пізніше його прах було перевезено родиною до Оберстсдорфа, де
знаходяться всі поховання родини Скоропадських, яка перебувала на
еміграції, крім могили Данила Скоропадського у Лондоні.

Олена Отт-Скоропадська
Павло Гай-Нижник

¹ Пріцак О. Рід Скоропадських (їсторико-геисальогічна студія) // Останній
Гетьман. - Київ, 1993. - С. 191.

² Дорошенко Д. Історія України. 1917-1923 рр. - Т. 2: Українська гетьманська
держава 1918 року. - Ужгород, 1930. - С. 22.

³ Пріцак О. Назв, праця. - С. 186.

4 Дорошенко Д. Єлизавета Іванівна з Скоропадських-Милорадовичів // Хлібо-
робська Україна. - Відень, 1922-1923. -Кн. IV, зб. VII/VHI. - С. 284-288.

⁵ Пріцак О. Назв, праця. - С. 191-192.

⁶ ЦДІА України. - Ф. 1219. - Оп. 2. - Сир. 1119. - Арк. 16.

⁷ Горелов В. Військова діяльність П. П. Скоропадського // Останній Гетьман. -
Київ, 1993. - С. 39.

⁸ Полонська-Василенко //. Історія України. - Київ, 1992. - Т. 2. - С. 474.

9 Борис В. Вільне Козацтво. Ідея узброєного народу в 1917 р. на Україні. - Львів,
1934. - С. 20.

ЛІНГВІСТИЧНІ ЗАСАДИ
ОПРАЦЮВАННЯ ТЕКСТУ

"Спогади" П. Скоропадського написані типовою для першої чверті
XX ст. російською літературною мовою, для якої характерні певні
часові, стилістичні та авторські особливості. У виданні повністю збе-
режено ці особливості, як і лексику та синтаксис твору. Окремі виправ-
лення зроблено лише в орфографії та пунктації, які, проте, не пору-
шують фонетику, морфологію, інтонаційну і синтаксичну структуру
авторського тексту. Зокрема:

1. За нормами сучасної російської орфографії пишуться слова разом,
окремо або через дефіс.

2. За сучасними правилами вживається велика літера. Зроблено, проте,
деякі відступи на користь оригіналу.

3. Літеру і замінено літерою е.

4. Літеру / замінено літерою и.

5. Літеру ъ збережено лише в тих випадках, коли її вживання відпо-
відає нормам сучасної російської орфографії.

6. Літеру в замінено літерою ф.

7. За сучасними правилами передано випадки асиміляції приголос-
них, здебільшого на межі префексів і коренів: рассыпать замість раз-
сыпать тощо.

8. За сучасними правилами передано випадки подвоєння приголосних.

9. Збережено деякі застарілі слова, вживані в тогочасній літературній
мові: заарестовать.

10. За сучасними вимогами подаються форми родового відмінку однини
прикметників чоловічого роду: доброго, твого замість добраго, повагоо

11. За сучасними вимогами подаються форми родового відмінку дея-
ких займенників: ее, nee замість ея, пея.

12. Повністю збережено інтонаційну та синтаксичну структуру ав-
торського тексту.

13. У вживанні знаків пунктуації усунено лише звичайні описки та
окремі помилки.

Віталій Передріепко

ПАВЕЛ СКОРОПАДСКИЙ

ВОСПОМИНАНИЯ

КОНЕЦ 1917 ГОДА ПО ДЕКАБРЬ 1918 ГОДА

[Мои Воспоминания]

Записывая свои впечатления, я не особенно считался с тем, как
будут судить меня мои современники, и делаю это не для того, чтобы
входить с ними в полемику. Я нахожу необходимым правдиво записать
все, что касается моей деятельности за период с конца 1917 года по
январь 1919 года. Лично не чувствую ни охоты, ни способности соз-
давать интересные мемуары, но события, центром которых мне приш-
лось быть за этот период времени, сложность только что пережитой
мною политической обстановки заставляют меня записать то, что не
изгладилось из моей памяти.

Может быть, будущим историкам революции мои записки приго-
дятся. Прошу их верить, что все мною записанное будет верно, т.е. что
я буду заносить так, как мне казалось положение в данное время, а там
правильно ли я мыслил или неправильно, в этом поможет разобраться
будущее. Жаль, конечно, что у меня нет под рукой необходимых доку-
ментальных справок, но заинтересовавшийся моими записками будет
всегда в состоянии найти все для него необходимое в архивах.

Прежде чем начать пересказ всего мною пережитого в эту инте-
ресную эпоху, я не могу не остановиться на одном факте, который меня
сильно поражал и которому я до сих пор не могу дать точного опре-
деления. Как это могло случиться, что среди всех окружавших меня
людей за время, особенно моего гетманства, было так мало лиц, кото-
рые в вопросе о том, как мыслить Украину, которую мы созидали,
мыслили бы ее так, как я. Было два течения как в социальных, так и в
национальных вопросах, оба крайние, ни с тем ни с другим я не мог
согласиться и держался середины. Это трагично для меня, но это так,
и, несомненно, это способствовало тому, что я рано или поздно должен
был или всех убедить итти за мной, или же уйти. Последнее и случи-
лось: оно логично не должно было произойти теперь, а случилось
просто из-за грубой ошибки Entcntd¹. Исполни они мое желание, т.е.
пришли они своего представителя в Киев, лишь бы видели, что меня
фактически поддерживает Entente, этого не произошло бы, и, я думаю,
задача восстановления порядка не только в Украине, но и в бывшей

России тем самым была бы значительно облегчена. Теперь же я не хочу
быть пророком, но не вижу, каким образом можно добиться в этой
стране давно всеми желанного правового порядка.

Благодаря моему деду и отцу, семейным традициям, Петру Яковле-
вичу Дорошенко², Василию Петровичу Горлепко³, Новицкому* и дру-
гим, несмотря на свою службу в Петрограде, я постоянно занимался
историей Малороссии, всегда страстно любил Украину не только как
страну с тучными полями, с прекрасным климатом* но и со славным
историческим прошлым, с людьми, вся идеология которых разнится от
московской; но тут разница между мною и украинскими кругами та, что
последние, любя Украину, ненавидят Россию; у меня этой ненависти
нет. Во всем этом гнете, который был так резко проявлен Россией по
отношению ко всему украинскому, нельзя обвинять русский народ; это
была система правления; народ в этом не принимал никакого участия;
потому мне и казалось, да и кажется до сих пор, что для России единой
никакой опасности не представляет федеративное устройство, где бы
всякая составная часть могла свободно развиваться: в частности, на
Украине существовали бы две параллельные культуры, когда все осо-
бенности украинского миросозерцания могли бы свободно развиваться
и достигать известного высокого уровня; если же все украииство -
мыльный пузырь, то оно само собою просто было бы сведено на нет.

Я люблю русский язык, украинцы его терпеть не могут; по крайней
мере, делают вид, что не любят его; я люблю среднюю Россию, Мос-
ковщину - они находят, что эта страна отвратительна; я верю в великое
будущее России, если только она переустроится на новых началах, где
все бы части ее в решении вопросов имели одинаковый голос и где бы
не было того, как теперь, например, когда в Москве в известных кругах
смотрят на Украину, как хозяин смотрит на работника; украинцы этому
будущему не верят и т.д. и т.д. Нет ни одного пункта, в котором я бы в
этих вопросах с ними сходился.

С другой стороны, великорусские круги на Украине невыносимы,
особенно теперь, когда за время моего гетманства туда собралась чуть
ли не вся интеллигентная Россия: все прятались под мое крыло и, до
комичности жалко, что эти же самые люди рубили сук, на котором
сидели, стараясь всячески подорвать мое значение вместо того, чтобы
укреплять его, и дошли до того, что меня свалили. Это особенно ясно
будет видно при дальнейшем изложении фактов: великорусские интел-
лигентные круги были одним из главных факторов моего свержения.

Эти великороссы совершенно не понимали духа украииства. Прос-
тое объяснение, что все это вздор, что выдумали украииство немцы и
австрийцы ради ослабления Росси, - неверно. Вот факт: стоило только
центральному русскому правительству ослабнуть, как немедленно со

всех сторон появились украинцы, быстро захватывая все более широкие
круги среди народа. Я прекрасно знаю класс нашей мелкой интелли-
генции. Она всегда увлекалась украииством; все мелкие управляющие,
конторщики, телеграфисты всегда говорили по-украински, получали
Раду⁵, увлекались Шевченко, а этот класс наиболее близок к народу.
Сельские священники в заботах о насущном пропитании своей много-
численной семьи под влиянием высшего духовенства, которое до сих
пор лишь за малым исключением все великорусское (московского
направления), не высказываются определенно. Но если поискать, то у
каждого из них найдется украинская книжка и скрытая мечта осу-
ществления Украины. Поэтому когда великороссы говорят: украинства
нет, то сильно ошибаются, и немцы и австрийцы тут не при чем, т.е. в
основе они не при чем.

Конечно, общение с Галицией имело громадное значение для уси-
ления украинской идеи среди некоторых кругов. Но это общение
произошло естественно: тут ни подкуп, ни агитация не имели су-
щественного значения. Просто люди обращались во Львов, т.к. отно-
шение ко всему украинскому в этом городе было свободно. Естественно,
что со временем за это украииство ухватилось и австрийское прави-
тельство и немецкое, но я лично убежден, что украииство жило среди
народа, а эти правительства лишь способствовали его развитию, поэ-
тому мнение великороссов, что украинства нет, что оно искусственно
создано нашими бывшими врагами, - неверно. Точно так же неверно, что
к украинству народ не льнет, народ страшно быстро его воспринимает
без всякой пристегнутой к нему социальной идеи. Великороссы говорят:
народ не хочет Украины, но воспринимает ее потому, что украинские
деятели вместе с украинством сулят этому народу всякие социальные
блага, поэтому народ из-за социальных обещаний льнет к украинству.
Это тоже неверно: в народе есть любовь ко всему своему, украинскому,
но он не верит пока в возможность достижения этих желаний; он еще
не разубежден в том, что украииство не есть нечто низшее. Это пос-
леднее столетиями вдалбливали ему в голову, и поэтому у пего нет еще
народной гордости, и, конечно, всякий украинец, повысившись в силу
того или другого условия по общественной лестнице из народа,
немедленно переделывался в великоросса со всеми его положитель-
ными и отрицательными качествами. Великороссы совершенно не
признают украинского языка, они говорят: "Вот язык, на котором
говорят в деревнях крестьяне, мы понимаем, а литературного украинс-
кого языка нет. Это - галицийское наречие, которое нам не нужно, оно
безобразно, это набор немецких, французских и польских слов, прино-
ровленных к украинскому языку". Бесспорно, что некоторые галичане
говорят и пишут на своем языке; безусловно верно, что в некоторых

40

министерствах было много этих галичан, которые досаждали публике
своим наречием, но верно и то, что литературный украинский язык
существует, хотя в некоторых специальных вопросах он не развит. Я
вполне согласен, что, например, в судопроизводстве, где требуется точ-
ность, этот язык нуждается еще в большем развитии, но это частности.
Вообще же это возмутительно-презрительное отношение к украинскому
языку основано исключительно на невежестве, на полном незнании и
нежелании знать украинскую литературу.

Великороссы говорят: "Никакой Украины не будет'*, а я говорю:
"Что бы то ни было, Украина в той или другой форме будет. Не заста-
вишь реку итти вспять, так же и с народом, его не заставишь отказаться
от его идеалов. Теперь мы живем во времена, когда одними штыками
ничего не сделаешь". Великороссы никак этого понять не хотели и
говорили: "Все это оперетка", - и довели до Директории с шови-
нистическим украииством со всей его нетерпимостью и ненавистью к
России, с радикальным проведением [насаждением] украинского языка
и, вдобавок ко всему этому, с крайними социальными лозунгами. Только
кучка людей из великороссов искренне признавала федерацию⁶; ос-
тальные из вежливости говорили мне: "Федерация, да!", но тут же
решительно делали все для того, чтобы помину от Украины не было.

Затем в области социальных реформ среди великороссов гос-
подствует полнейшее непонимание. Кстати, к великороссам я отношу
весь наш помещичий класс, т.е. и малороссов, поскольку у них одно и
то же мировоззрение. Наш украинец - индивидуалист, никакой социа-
лизации ему не нужно. Он решительно против этого. Русские левые
круги навязывают свои программы, которые к Украине неприменимы. Я
всегда считал, что украинское движение уже хорошо тем, что оно
проникнуто сильным национальным чувством, что, играя на этих
струнах, можно легче всего спасти народ от большевизма. Я, например,
хотел создать казачество из хлеборобов, но в ответ на это какие только
палки в колеса не вставляли мне великорусские деятели. Казалось,
ясно - главный враг большевизм великорусский, и затем наш внут-
ренний украинский. Для борьбы с ним нужна физическая сила. Соз-
давать войско, конечно, хорошо, но это требует времени, а главное при
создании армии, какие лозунги мог бы я дать. При царском режиме
были: царь, вера и отечество. Единственный понятный крестьянству
лозунг - земля. Насчет воли - они сами изверились что-то, но землю
подавай всю. Что бы из этого вышло, предоставляю судить каждому. Я
и решил эту необходимую силу создать из хлеборобов, воспитав их в
умеренном украинском духе, без ненависти к России, но с сознанием, что
они не те, которые в России стали большевиками. Я решил, группируя
их в сотни, полки, коши, перевести их в казачество или скорее

возобновить старое казачество, которое испокон веков у нас было. Так
как все эти казаки-хлеборобы - собственники, то естественно, что идеи
большевизма не прилипали бы к ним. Я являлся их непосредственным
главою; общность интересов заставила бы их быть преданными мне. Это
страшно укрепило бы мою власть, и несомненно, что тогда можно было
бы спокойно проводить и аграрную и другие коренные реформы. Но
никто меня не поддержал; министры два раза проваливали проект, и в
конце концов я сам провел это осенью и то в каком-то искалеченном
виде, без всякого сочувствия со стороны министров и большинства
старост, так что фактическти ввести это в жизнь не представлялось
возможным.

Для меня понятно отношение великорусских кругов к моим начина-
ниям: они не хотели Украины и думали, что можно целиком вернуться
к старому, а я хотел Украину, не враждебную Великороссии, а брат-
скую, где все украинские стремления находили бы себе выход. Тогда
фактически эта искусственно разжигаемая галичанами ненависть к
России не имела бы почвы и в конце концов исчезла бы вовсе.

Когда я был выбран хлеборобами в Гетманы, в своей первой Грамоте
я изложил свою программу и этой программы, одобренной моими же
выборщиками, я свято придерживался. Я действительно думал, что
люди понимают, что украинское движение имеет право на существо-
вание. Конечно, самостоятельность, которой тогда приходилось строго
придерживаться из-за немцев, твердо на этом стоявших, для меня
никогда не была жизненна, но я думал, - да так бы оно и было - немцы
изменили бы свою политику в сторону федерации Украины с Россией.

Я указывал на эту необходимость, будучи в Берлине, и видел полное
сочувствие; у немцев все было к этому подготовлено. Но для русских
кругов, как оказалось, я был лишь переходной стадией между Цент-
ральной Радой и полным уничтожением украинства. Если были неко-
торые круги, которые признавали федерацию, автономию или что-ии-
Оудь подобное, то дело тут вовсе не в украинской идее, а исключительно
в смысле удобства для обывателей иметь децентрализованную Россию.
Удобнее какому-нибудь сахарозаводчику или горнозаводчику из Киев-
ской или Екатеринославской губернии ехать в Киев и сразу в кругу
министров получить необходимые ему справки и разрешения вместо
того, чтобы тащиться в Петроград и там высиживать в передних разных
сановников... Одним словом, вся эта группа хотела решительного
возврата к старому, как с точки зрения национальной, так и с точки
зрения социальной. Были оттенки: например, некоторые совершенно не
понимали украинства, хотя сами были природными украинцами. Они
были податливее других, но они только сочувствовали начинаниям в
искусстве и в области некоторых исторических воспоминаний. Каза-

честву они сочувствовали потому, что это напоминало старое каза-
чество, жупаны, бунчуки и т.под.; вообще, это говорило их художест-
венному чутью, по глубины вопроса они не воспринимали и поэтому не
считали все это дело спешным. Да и таких было мало. Для других,
коротко говоря, революции не было. Нужно было вернуться к старому,
для этого, по их мнению, был необходим временно я.

Украинские влиятельные круги - главным образом социалисти-
ческие; к ним относится справа небольшая кучка социал-федералистов
и несколько человек беспартийных; затем слева - масса всякого,
совершенно разложившегося элемента, выдававшего себя за украинцев,
а потом при известных обстоятельствах попадавшего в Союз Русского
Народа⁷. Социалистические элементы на Украине - значительно уме-
реннее великорусских. В этом отношении их социализм умеряется
действительно сильным национальным чувством. Интернационализма
великорусского нет, и, конечно, на этой почве, если высшие классы к
ним прислушались бы, не поддаваясь им, а помогая мне создавать
действительную силу, можно было бы найти путь к соглашению. У
украинцев ужасная черта - нетерпимость и желание добиться всего
сразу; в этом отношении меня не удивит, если они решительно про-
валятся. Кто желает все сразу, тот в конце концов ничего не получает.
Мне постоянно приходилось говорить им об этом, но это для них
неприемлемо. Например, с языком: они считают, что русский язык необ-
ходимо совершенно вытеснить. Помню, как пришлось потратить много
слов для депутации, которая настаивала на украинизации университета
Св. Владимира. Причем интеллигенции на Украине почти нет: все это
полуинтеллигенты. Если они, т.е. Директория, не образумится и снова
выгонит всех русских чиновников и посадит туда всех своих безгра-
мотных молодых людей, то из этого выйдет хаос, не лучше того, что
было при Центральной Раде. Когда я говорил украинцам: "Подождите,
не торопитесь, создавайте свою интеллигенцию, своих специалистов по
всем отраслям государественного управления", они сейчас же вставали
на дыбы и говорили: "Це неможливо".

Верно, эта обстановка, счастливо сложившаяся для украинского
движения, вскружила всем этим украинским деятелям голову, и они
закусили удила, но я думаю, что не надолго. Галичане интеллигентнее,
но, к сожалению, их культура из-за исторических причин слишком
разнится от нашей.

Затем, среди них много узких фанатиков, в особенности в смысле
исповедывания идеи ненависти к России. Вот такого рода галичане и
были лучшими агитаторами, посылаемыми нам австрийцами. Для них
неважно, что Украина без Великороссии задохнется, что ее промыш-
ленность никогда не разовьется, что она будет всецело в руках ино-

странцев, что роль их Украины - быть населенной каким-то прозя-
бающим селянством. Тут, кстати сказать, эта ненависть разжигается
униатскими священниками.

С точки зрения социальной, галичане умереннее, они даже не со-
циалисты, а просто очень демократично настроенные люди. В этом
отношении они были бы нам очень полезны и умерили бы пыл на-
шей интеллигенции, воспитанной в русских школах со всеми их
отрицательными чертами. Но из-за этой ненависти к Великороссии мне
приходилось много с ними бороться. Эта ненависть у них настолько
сильна, что идеям большевизма, чего доброго, на Украине они не будут
перечить.

Почти вся промышленность и помещичья земля на Украине при-
надлежит великороссам, малороссам и полякам, отрицающим все
украинское. Из-за ненависти к этим национальностям, очень может
быть, галичане, а наши украинцы и подавно, скажут, что большевизм им
на пользу, так как он косвенно способствует вытеснению этих классов
из Украины.

Винничеико⁸ говорил (не мне, но мне передавали), что для создания
Украины он считает необходимым, чтобы по ней прокатилась волна
большевизма. Я лично этого не слыхал, но охотно верю, так как знаю
точку зрения таких людей. Разве можно было мне йтти рука об руку с
подобными людьми?

Затем есть еще одна черта, но это уже касается многих деятелей, -
беспринципность, полное отсутствие благородства. Жаловались, что
при старом режиме было воровство, но нельзя себе представить, во
сколько раз оно увеличилось теперь, за время революции. Да дело не в
этом. Наполеон достигал великих результатов, имея в числе своих
маршалов и других крупных сподвижников преизрядное количество
мошенников.

Возвращаясь к вопросу разницы точек зрения великороссов и ук-
раинцев, я резюмирую: великороссы всех партий Украины не хотят.
Правые их круги почему-то видели во мне монархический принцип и
поэтому несколько поддерживали меня. Я им был нужен как пере-
ходная ступень от Центральной Рады к возврату старого режима. Рос-
сийские либералы, будучи совершенно того же мнения относительно
возврата к старому в смысле единой России, видя во мне все же человека
демократического образа мышления, относились ко мне, не скажу, что-
бы враждебно, нет, скорее благосклонно, но без всякого единодушия,
без всякой активности.

Украинцы вначале поддерживали меня, думая, что я пойду с ними
полностью и приму всю их галицийскую ориентацию. Но я с ними не
согласился, и они, в особенности в последнее время, резко пошли

против меня. Лично я понимал, что Украина на существование имеет
полное основание, но лишь как составная часть будущей российской
федерации, что необходимо поддерживать все здоровое в украинстве,
отбрасывая его темные и несимпатичные стороны. Великороссам же
надо указать их определенное место.

Признавая две параллельные культуры, как глава государства я
старался относиться к обоим лагерям совершенно беспристрастно и
объективно. Я глубоко верю, что только такая Украина жизненна, что
она наиболее соответствует духу простого народа, что все остальные
точки зрения суть, с одной стороны, не более и не менее как рево-
люционная накипь, с другой - старый русский правительственный
взгляд, теперь уже отживший: "Держать и не пущать".

Я глубоко верю, что если бы люди были искренни и хоть немного
отрешились от собственных личных интересов, если бы было больше
доверия друг к другу, мои мысли по этому вопросу, проведенные в
жизнь, могли бы примирить всех. Я глубоко верю, что эта точка зрения
в конце концов возьмет верх, но, конечно, жаль, что теперь это все
будет достигнуто с большими потрясениями и с ручьями крови; в то
время как если бы мое правление продолжалось дольше, все было бы
достииуто совершенно спокойно.

В области социальных реформ я считаю, что мы должны на Ук-
раине вести крайне демократическую политику, но отнюдь не проводить
в жизнь те крайние социалистические лозунги, которые Директория
собирается проводить, что несомненно приведет к большевизму.

Затем я думаю, что политика моя была правильна в том отношении,
что я постоянно рассматривал аграрный вопрос не с точки зрения эко-
номической, а, приняв, главным образом, во внимание политическую
сторону жизни страны. С точки зрения экономической аграрная ре-
форма не выдерживала критики, она просто в данное время не была
нужна. С точки зрения политической она была крайне необходима, и
тут приходилось руководствоваться лишь государственной необхо-
димостью, а не интересами частных лиц. Этого-то земельные собствен-
ники, по крайней мере их правление, простить мне не могли.

Вообще, возвращаясь к прошлому, скажу, если бы мне снова при-
шлось стать во главе правительства Украины, я лично ни на йоту не
изменил бы своих убеждений в том, что нужно для народа Украины.

У правых кругов все было обосновано на усилении полиции, на
арестах, скажу прямо, на терроре. Никаких уступок, совершенное пре-
небрежение психологией масс. У левых все было основано на насилии
толпы над более состоятельными классами, на демагогии, на потакании
низменным инстинктам селянства и рабочих.

Я лично стоял за твердую власть, не останавливающуюся ни перед

чем; одновременно с этим я признавал необходимость созидательной
деятельности в области национального вопроса, а в сфере социальной
проводил целый ряд демократических реформ. Конечно, тут нужно
было известное счастье для того, чтобы провести государственный
корабль через все подводные камни, которых, как будет видно при даль-
нейшем изложении фактов, было очень много. Счастье мне в данном
случае не улыбнулось. Но мой уход нисколько не изменил моего
мнения. Я все же считаю, что тот тернистый путь в области внутренней
политики, который я избрал, единственно верный. Те люди, которые за
мною не пошли или не хотели итти, потому что это не совпадало с их
личными выгодами, или не могли итти в силу тех закоренелых понятий,
которыми они насквозь пропитаны и от которых они отрешиться не
могли, те люди были неправы; будущее их в этом убедит.

В разгар любой революции только люди с крайними лозунгами при
известном счастливом стечении событий становились вождями и имели
успех. Я это знал, но на мое несчастье я пришел к власти в тот момент,
когда для страны, измученной войной и анархией, в действительности
была нужна средняя линия, линия компромиссов. Отсутствие полити-
ческого воспитания в России; взаимное недоверие; ненависть; демора-
лизация всех классов, особенно усилившаяся во время войны и пос-
ледующей за ней революции; полная оторванность страны от внешнего
мира, дающая возможность всякому толковать мировые события, как
это ему кажется выгодным; военная оккупация - все эти условия мало
сулили успеха в моей работе, но, взяв власть не ради личной авантюры,
я и теперь не изменил своего мнения.

Начало 1 части

Я вел свой дневник с начала 1915 года по ноябрь 1917 года. Затем
вихрь событий так меня затормошил, а главное, частая невозможность
иметь при себе в силу того или другого условия записную книжку, в
которой я мог бы правдиво описывать события, боясь, чтобы все запи-
санное мною не попало в руки людей, которым не надо было бы знать,
как я смотрю на тот или другой вопрос, все это заставило меня прек-
ратить мои записки уже с ноября прошлого года.

Теперь этот интересный промежуток моей жизни придется восста-
навливать ho памяти; думаю, что с этим справлюсь.

Многие товарищи по войне, знакомые, друзья, не находящиеся все
время при мне, не понимали, каким образом Скоропадский, все время
бывший на войне, никогда не занимавшийся политикою, а украинскою
подавно, не имевший никаких связей с немцами, вдруг оказался Гет-
маном всея Украины, поддержанный немцами, вошедший в сношения с
Entente-ой. Каким образом все это произошло? Конечно, как это всегда
бывает, начались всякие нелестные для меня предположения: изменил
России, продался немцам, преследует личные выгоды и т.п. Лично
считаю ниже своего достоинства опровергать истерические выкрики
всей этой мелкой публики, скажу лишь одно, что я сам не понимаю, как
все это произошло. Меня, если можно так выразиться, выдвинули
обстоятельства, не я вел определенную полигику для достижения всего
этого, меня события заставляли принять то или другое решение,
которое приближало меня к гетманской власти.

Из моего дневника можно видеть, насколько я мало иіггересовался
всем тем, что не имело отношения к войне с немцами, и как я нехотя
шел в сторону политики. Даже после прекращения мною дневника это
явление еще резче проявлялось.

Как я уже выше говорил, меня всегда интересовало прошлое Украины,
но я никогда не интересовался новейшим украинским движением.

Когда в феврале и марте 1917 года, стоя с 34-ым корпусом на пози-
ции у Стохода в Углах, я впервые читал в "Киевской мысли"⁹ об ук-

раинских демонстрациях, мне это не понравилось, я подумал, что это
работа исключительно наших врагов с целью внести раздор в нашем
тылу. Когда в "Киевлянине"¹⁰ появились статьи против этих демонстра-
ций, я с этими статьями соглашался.

Помню, что по этому поводу пришлось спорить с моим адъютантом
Черницким, который, воспитываясь раньше в Киевском университете,
теперь, слыша про украинские демонстрации, придавал им большое
значение. Адъютант Черницкий был скрытый враг России, как поляк,
и поэтому в этих вопросах я ему не доверял. Вспоминаю затем, что в
конце апреля я ездил как-то в штаб командующего армией Балуева и по
дороге туда остановился в Сарнах, где провел несколько часов в Конной
Гвардии¹¹, стоявшей там на охране железной дороги. В разговоре с
офицерами мне как-то Ходкевич, поляк, сказал, что я должен был бы
принять участие в украинском движении, что я могу быть выдающимся
украинским деятелем, гетманом даже, и, помню, как это мне казалось
мало интересным. В мае и июне я ни разу не вспомнил про украииство,
если не считать, что в начале мая, как-то проезжая в автомобиле из
штаба 16-го корпуса в Коломыю, где стоял мой штаб, я подвез по
дороге какого-то солдата, который был назначен депутатом от ук-
раинцев на первый Войсковой Украинский Съезд¹². Этот солдат меня
спрашивал, как я смотрю на вопрос, нужно ли теперь украинцам
выделяться из частей и образовывать отдельные части. Я ему ответил,
что считаю это пагубным с точки зрения пашей военной мощи, что
переформирование военных частей почти под огнем противника послед-
нему на руку, что таким образом мы только расстроим окончательно
нашу армию. Он ушел от меня, когда я подъезжал к Колрмые, и я забыл
про этот разговор.

Уже после нашего последнего наступления, когда корпус мой ото-
шел в резерв, штаб мой был в Мужилове. Было это около 29-го июля,
ко мне приехал некто поручик Скрыпчипский¹³, украинский комиссар
при штабе фронта, и предложил мне, с согласия главнокомандующего,
Гутора¹⁴, украинизировать корпус. Человеком он мне показался при-
личным, очень умеренных воззрений, я с ним разговорился и спросил
его, почему он именно ко мне обратился. Он ответил, что украинизации
свыше сочувствуют, так как здесь играет большое значение главным
образом национализация, а не социализация, в украинском элементе
солдатская масса более поддающаяся дисциплине и поэтому более
способна воевать. Обратился же Скрыпчипский ко мне потому, что мой
корпус в данное время был очень малочисленным (верно, в последнем
наступлении он понес большие потери, особенно в 23-ей дивизии), и
потому, что я, Скоропадский, сам украинец. Я прекрасно помню, что
ответил ему скорее отрицательно, указывая на то, что боюсь, как бы

украинизация не расстроила окончательно мой корпус, что же касается
того, что я украинец, то верно то, что я очень люблю Украину, но что
мало знаю и совершенно не сочувствую тому украинскому движению,
которое тогда господствовало, что оно слишком левое, что из этого
никакого добра не выйдет, что я сам "пап", а все это движение нап-
равлено против панов, что, таким образом, я никогда не смогу слиться
с остальными вожаками движения. Я помню также, что я ему реши-
тельно не отказал, а сказал, что подумаю и, во всяком случае, прежде
чем дать ему определенный ответ, должен лично узнать мнение по
этому вопросу моего командующего армией, Селивачева¹⁵, и главно-
командующего, Гутора. Он уехал.

Я ему тогда резко не отказал по следующей причине: в то время я
только что закончил нашу печальную наступательную операцию (пос-
леднее наступление Керенского)¹⁶. Нельзя себе представить, сколько
тяжелых минут мне тогда пришлось пережигь из-за развала, проис-
шедшего среди наших солдатских масс благодаря революции. К сожа-
лению, офицеры принимали в этом безобразии большое участие, осо-
бенно из среды не побывавших в огне. Мне приходилось тогда атаковать
очень трудный участок, Обреичовский лес. У меня было четыре диви-
зии: мои две, 104 и 153, да приданные мне для атаки и дальнейшего
наступления 19 Сиб[ирская] стр[елковая] и 23 пехотная. 23 пехотная
дивизия была вначале в прекрасном состоянии, она давно стояла на этой
позиции, сжилась с нею и согласна была атаковать, мои же две дивизии
и только что пришедшие, и 19-ая Сибирская, незнакомые с местностью,
заявили, что атака трудна, но отложить атаку было невозможно. Я
неоднократно непосредственно писал главнокомандующему¹⁷, что атака
без основательной подготовки плацдарма успеха иметь не может. Он
лично по моему последнему письму приехал ко мне и сказал, что
откладывать атаку из-за меня он не может, атака будет. Сперва атака
была назначена на 12, потом была перенесена на 17 июля. Вышеука-
занные части па позицию идти не хотели, энергично взяться за подго-
товку окопов тоже не хотели; приходилось их убеждать.

Озверевшие солдаты митинговали, сбившись в толпы, необходимо
было въезжать или входить в середину толпы и убеждать. Конечно, при
этом надо было отказываться от всякого самолюбия.

Помню тогда интересный эпизод моего знакомства с социал-рево-
люционером Савинковым¹⁸, который в то время был комиссаром 7-ой
армии, в состав которой мы входили. Два полка 104-ой дивизии
решительно отказались исполнить приказание. Савинков и я с началь-
ником дивизии Люповым поехали убеждать их. Савинков говорил очень
хорошо, по в результате только небольшая часть этих полков пошла,
большая же часть осталась, обсыпая нас потоками ругани, из среды

толпы выходили агитаторы и говорили речи, лейтмотив которых был,
что начальство о пас не заботится, пьет нашу кровь и т.д. Савинкову
тоже досталось; когда мы уезжали, толпа эта провожала нас гиком и
свистом. Такие сцены мне не раз пришлось пережить перед атакою. В
конце концов, мой корпус атаковал и взял три линии окопов, затем,
вместо того чтобы немедленно двигаться дальше, части занялись
обшариванием окопов и, несмотря ни на какие увещания, дальше идти
не хотели. В результате на следующий день они находились па ис-
ходных позициях. Вообще, этот период управления в бою револю-
ционными войсками - одно из самых отвратительных воспоминаний
моей жизни, за время которой мне волею судеб приходилось иногда
выкручиваться из очень неприятных положений, по никогда еще не
было таких нравственных страданий, столько несправедливого ко мне
отношения, такой жестокой неблагодарности.

Я очень много работал над своим корпусом и старался всегда, чем
мог, облегчить положение солдат, постоянно бывал на позициях и
требовал от своих подчиненных того же, поэтому, когда мне пришлось
услышать все эти речи от людей, которые, кстати, сами в огне никогда
не бывали, меня это приводило в отчаяние. Я это старательно скрывал
и теперь, когда ко мне явился Скрыпчипский с предложением отде-
латься от всех этих господ, я, без всякого отношения к политике, по-
думал, что это было бы не так уж плохо, но все же, не желая смеши-
ваться с приверженцами Рады¹⁹, я решил сначала лично выяснить точку
зрения высшего командования, поэтому начал с того, что написал
письмо моему хорошему знакомому еще по японской войне, генерал-
квартирмейстру фронта генералу Рателю²⁰, с просьбой это письмо
довести до сведения главнокомандующего Гутора и его начальника
штаба, генерала Духонина²¹. В этом письме я указывал, что если мне
прикажут, я могу украинизировать корпус, но считаю, что это пред-
ставляет большие затруднения. Допускаю, что в данное время украинцы
являются лучшим элементом в боевом смысле, по ие могу не указать на
политическую сторону, которая будет чревата всякими последствиями.
Па последнем я особенно настаивал. Не помию, в конце ли письма или
отдельною телеграммою, я просил разрешения главнокомандующего
поехать для выяснения вопроса на несколько дней в Киев, предвари-
тельно заехав к иему^21а.

Дня через два я получил телеграмму, в которой главнокомандую-
щий меня уведомлял, что он разрешает мне на несколько дней ехать в
Киев, но предварительно просил меня заехать к нему в штаб для выяс-
нения вопроса.

Я выехал в сопровождении Вас[илия] Васильевича] Кочубея²² и
офицера штаба корпуса, капитана Кизиль-Баши. Сначала я съездил к

командующему армией Селивачеву. Он на национальный вопрос ук-
раинства смотрел не особенно сочувственно, но, вообще, ко мне лично
относился очень хорошо, и поэтому к специальному вопросу об ук-
раинизации корпуса он относился терпимо. Начальник штаба, граф
Каменский, очень симпатичный человек, чрезвычайно откровенный,
энергичный, просто рвал и метал, ругая Гутора за его мысли об ук-
раинизации. Он все же выдал мне бумагу, что я командирован в ставку
главнокомандующего и далее в Киев для выяснения всех вопросов,
связанных с украинизацией корпуса.

Кажется, 31 июля началось мое автомобильное путешествие из
Мужилова в Киев с заездом в Федорово к главнокомандующему. Штаб
я его застал в довольно подавленном настроении. Кажется, накануне
неприятельские снаряды попали в один из наших складов, который
начал разрываться, и, судя по выбитым в поезде главнокомандующего
окнам и пробоинам в стенках вагона, несколько осколков попали в
поезд. Сначала я повидал Рателя, напомнил ему о письме, которое я ему
написал, и просил это письмо передать в дело штаба, считая его
официальным. Затем я отправился к Духонину. Последний страшно
меня торопил, указывая на то, что он где-то видел украинские войска²³,
и что они на него произвели хорошее впечатление, и что необходимо,
чтобы я скорее украинизировал корпус. На все мои сомнения он отвечал,
что при желании все трудности можно преодолеть, и повел меня к
главнокомандующему, с которым я завтракал. Во время еды глав-
нокомандующий Гутор неоднократно возвращался к вопросу моего
корпуса, считая, что вопрос его украинизации решен и мне заду-
мываться над этим не приходится. На мой вопрос, читал ли он мое
письмо, он ответил, что читал, но мнения своего не изменил. Я просил
с окончательным решением этого вопроса повременить до возвращения
моего из Киева и немедленно же после завтрака выехал на автомобиле
в Киев.

Никогда еще мне не приходилось делать такого тяжелого путе-
шествия. Дорога была отвратительна, хотя машина была отличная,
сильный беиц, по для подобной дороги было недостаточно шин, они
скоро полопались, приходилось их вечно чинить. Таким образом, вместо
одного, максимум полутора дня, мы ехали четверо суток. Помню,
ночевали в Бродах первую ночь; город был под обстрелом противника,
наши батареи имели позиции в самом городе. Ночевали в какой-то
чистенькой гостинице, хозяйка которой была чрезвычайно напугана
положением вещей в Бродах. На следующий день мы продолжали
путешествие таким же образом, останавливаясь на два-три часа по
несколько раз в день. Наконец, поздно ночью мы добрались до какого-
то хуторка в 16-ти верстах от Новоград-Волыиска, где просидели весь

60

остаток ночи над надуванием шин. Надували их втроем, а шофер чинил.
Тут в хате я разговаривал с хозяевами. Это были хуторяне столыпинс-
кой реформы²⁴. Рано поутру я обошел с ними весь их хутор и пришел в
восторг от виденного. Такого порядка и довольства в крестьянском
хозяйстве я еще не встречал, хотя объездил и живал подолгу среди
крестьян, особенно во время войны. Хуторяне приписывали свое бла-
годенствие выделению их на отруба²⁵. Хозяин все время к своим
поясненим прибавлял: "Да, теперь стоит работать, ничего не пропадет,
никому не приходится давать объяснений". Отъехавши утром версты
две от хутора, вся наша ночная работа снова пропала. Шины сразу
лопнули на двух ободах, тогда мы набили их старым платьем и бельем
и кое-как добрались до Новоград-Волыиска. Здесь я никак не мог найти
нового автомобиля, мои офицеры обошли весь город. Наконец, Кочубей
как-то узнал, что па окраине города живет какой-то шофер-украинец,
он поехал к нему, разговорился с ним и заявил, что он тоже украинец,
но что, вот большое несчастье, с ним едет генерал Скоропадский,
который едет в Киев в Раду по вопросу об украинизации корпуса, и что
нельзя доехать, так как наш автомобиль не имеет шин, а дело очень
спешное. Украинец-шофер, фамилию я его, к сожалению, забыл, дейст-
вительно отнесся трогательно к нашему положению. Он немедленно
вошел в соглашение с каким-то инженером, достал автомобиль, сам свез
нас в Житомир, хлопотал, чтобы у нас был автомобиль на следующий
день для поездки в Киев и ни копейки с меня не взял, заявив, что делает
это все в виду того, что я украинец и что украинцы должны друг другу
помогать. Мы ночевали у Франсуа в Житомире. В ресторане сидели
польские паны и говорили про папа Грушевского²⁶, последний был им
очень неприятен.

На следующий день мы только вечером добрались до Киева, где я
остановился у В.К.* В.К. на мои вопросы, что такое Рада, высказался
против нее, находя, что это кучка подкупленных австрийцами лиц,
которые ведут украинскую агитацию, что в народе эта агитация не
встречает сочувствия, что тут тайно примешивается агитация Шегі-
ги цк ого²⁷, стремящегося обратить наших малороссов в униатство и т.д.
На следующий день я отправился в Генеральный Секретариат по
воинским справам²⁸. В то время все лица, там заседавшие, совершенно
еще не оперились; все они производили впечатление новичков в своем
деле. Собственно говоря, никакого делопроизводства еще не было, и,
кажется, вся их забота состояла главным образом в борьбе с коман-
дующим войсками Киевского военного округа, социал-революционером
Оберучевым²⁹. Настроение тогда у них было умеренное в смысле поли-

* Василия Псіропича Кочубея

61

тических и социальных реформ, главным образом проводилась нацио-
нальная идея. Там я впервые встретил Петлюру³⁰. Окружен он был
массой молодых людей, которые носились с какими-то бумагами. Вооб-
ще, типично революционный штаб, которых впоследствии приходилось
часто встречать. В помещении был большой беспорядок и грязь. Оче-
видно, дела у Центральной Рады шли еще не особенно хорошо. Чувство-
валась какая-то неуверенность. Но что мне понравилось, это опреде-
ленное чувство любви ко всему украинскому. Это.чувство было непод-
дельное и без всяких личных утилитарных целей. Сознаюсь, что мне
было симпатично; видно было, что люди работают не из-под палки, а с
увлечением. С Петлюрой я очень мало говорил, он совсем не был в
курсе военных дел, а больше занимался киевской политикой. Был
любезен, тогда еще говорил со мной по-русски, а не по-украииски,
вообще, тогда украинский язык еще не навязывался насильно. Кроме
Петлюры, там был еще генерал Кондратович³¹, который разыгрывал
украинца, но ему, видимо, не доверяли, и он был на третьих ролях.
Душой всего дела и самым осведомленным был какой-то поручик и
Скрыпчипский³². В общем, на меня вся эта организация не произвела
такого отталкивающего впечатления, как меня предупреждали другие.
Говорилось о дисциплине, о необходимости воевать с немцами. Не знаю,
было ли это искренне, во всяком случае, на меня, тогда вернувшегося
только что с фронта, украинизация скверного впечатления, согласно с
моими воззрениями, не произвела; я находил только, что украинизи-
ровать корпус очень сложно и эта сложная операция может повредить
боеспособности, и поэтому, уезжая из Секретариата, решил просить,
чтобы мой корпус не украинизировали.

На следующий день в Киеве началась стрельба из-за выступления
так называемых полуботковцев³³. Подробностей этого дела я не знаю.
Меня уверяли, что это выступление было заранее подготовлено с целью
свержения власти Центральной Рады и захвата власти чутьли не пол-
ковником Капканом³⁴, который собирался провозгласить себя гетма-
ном, но что в последний момент он на это не решился. Полуботковцы
были большею частью арестованы. Не знаю, так ли все это, да это и не-
важно. Факт тот, что движение это, во всяком случае, носило характер
большевистский, арестовывали офицеров, срывали погоны и т.д.

Я отправился в штаб округа. Командующий войсками округа, по
назначению Керенского, был тогда Оберучев, начальником штаба гене-
рал генерального штаба А.* Самого Оберучева я не видал, он был где-
то за городом. Личность это довольно интересная, судя по тому, что я
о нем слышал. Говорили о нем, что он умный, образованный и эпер-

* Лбалсшсв

62

гичиый социал-революционер; бывший артиллерийский полковник, лет
за десять до нашей революции участвовавший в каком-то офицерском
заговоре, бежал за границу, где и находился до начала революции. С
первых ее дней он играл видную роль в Киеве. Если он действительно,
как говорят, умный человек, то мне положительно невдомек, каким
образом он думал, что, руководствуясь принципами, положенными в
основу управления нашими войсками во времена Керенского, можно
было заставить их повиноваться, да будучи еще сам при этом военным
человеком, дослужившимся до чипа полковника. Его вначале слушали,
брал он смелостью и умением говорить; через некоторое время, как это
всегда бывает, его уже ни в грош не ставили, повторяю, я его не видел,
записываю это с чужих слов; кстати, мне уже говорили, да этому я и
верю, так как Оберучев об этом писал в "Киевской мысли", он был ярым
врагом всего украинского, а украинизации армии и подавно.

Начальник штаба, генерал А.* на меня произвел впечатление лич-
ности, находящейся в руках Оберучева, и собственного мнения не имев-
ший. Итак, большинство лиц, которых я встретил, да и мои личные
впечатления были скорее за то, чтобы корпус не украинизировать. С
таким решением я и выехал обратно в корпус по железной дороге.

Уже на станции Киев я узнал, что немцы и австрийцы перешли в
наступление³⁵, поэтому, чтобы не разыскивать долго корпус, я решил
отправиться в Каменец-Подольск, а оттуда на автомобиле уже к себе.
В Каменце находился штаб главнокомандующего, который даст мне все
нужные сведения. Так я и сделал. На следующий день, т.е. 7-го июля,
я приехал в Каменец-Подольск. В штабе главнокомандующего смяте-
ние: только что прибыл Корнилов³⁶, назначенный вместо Гутора. Быв-
ший главнокомандующий Гутор прощался со штабом. Немцы прорвали
фронт, подробности неизвестны.

Я побывал у Рателя, Духонина и отправился к Корнилову. У пос-
леднего мне всегда было приятно бывать. Я его знал, когда командовал
Гвардейским кавалерийским корпусом вместо хана Нахичеванского, а
затем 34-ым корпусом, Корнилов же командовал 25-ым³⁷. Нам тогда
часто приходилось встречаться на совещаниях в Луцке у Валуева, и
Корнилов на меня всегда производил впечатление человека честного и
сильного. Он относился ко мне всегда хорошо. Еще недели за две до его
назначения главнокомандующим, он звал меня к себе в 8-ую армию, где
предлагал дать мне 23-ий корпус. Я решил было согласиться из-за
желания служить под командой Корнилова, но через несколько дней я
узнал, что Корнилов поссорился со своими комитетами и решил сдать
армию. Поэтому я отказался уходить от 34-го корпуса, с которым я

* Лбалсшсв

63

сжился и который я мог бы покинуть лишь для того, чтобы служить у
Корнилова. Еще раньше, когда Гурко³⁸ уходил из Особой армии, где я
командовал гвардейской дивизией³⁹, Гурко предложил мне на выбор
пять корпусов, но мне жаль было бросать свой 34-й корпус. Обоих этих
генералов я искрение любил и уважал и готов был принципиально за
ними следовать. Я не ошибся. Корнилов, как и следовало было ожидать,
получил Юго-Западный фронт, а на его место был назначен ужас-
нейший генерал Черемисов⁴⁰.

Корнилов встретил меня любезно и принял со словами: "Я от Вас
требую украинизации Вашего корпуса. Я видел Вашу 56-ю дивизию,
которую в 81-ой армии частью украинизировал, она прекрасно дралась
в последнем наступлении. Вы украинизируй те Ваши остальные дивизии,
я Вам верпу 56-ю, и у Вас будет прекрасный корпус". Эта 56-ая дивизия
была временно от меня оторвана и придана 8-ой армии Корнилова, я же
был с двумя дивизиями в 7-ой армии. Корнилову я ответил, что только
что был в Киеве, где наблюдал украинских деятелей, и на меня они
произвели впечатление скорее неблагоприятное, что корпус впос-
ледствии может стать серьезной данной для развития украинства в
нежелательном для России смысле и т.д. На это мне Корнилов сказал,
прекрасно помню его слова, они меня поразили: "Все это пустяки,
главное война. Все, что в такую критическую минуту может усилить
нашу мощь, мы должны брать. Что же касается Украинской Рады,
впоследствии мы ее выясним. Украинизируйте корпус". Меня эти слова
поразили, потому что общее впечатление об украинском движении
заставляло думать, что движение это серьезное. Легкомысленное же
отношение Корнилова к этому вопросу показало мне его неосве-
домленность или непонимание. Я старался обратить его внимание на
серьезность вопроса, понимая, что к такому национальному чувству,
какое было у украинцев, надо относиться с тактом и без эксплуатации
его из-за его искренности. Я, помню, тогда вышел и подумал: не может
же быть, чтобы Корнилов не продумал вопроса и принял решение, и
такое важное, как национализация армии, не отдавши себе отчета во
всех ее последствиях. Конечно, теперь, вспоминая всех этих генералов,
я не поверил бы им, это были положительно дети в вопросах политики,
но тогда, не имея другой мысли в голове, как борьбу с немцами на полях
сражения, я не сомневался в правоте их мнений. На прощание Корнилов
мне еще раз сказал: "Корпус Ваш будет украинизироваться, а теперь
спешите к нему, он сегодня, вероятно, вступил в бой".

Я немедленно, раздобыв себе автомобиль, поехал в Бучач к коман-
дующему армией, в сопровождении какого-то, вновь прибывшего, фран-
цузского офицера. К командующему Селивачеву прибыл я вечером.
Хороший генерал, это тоже один из честных русских генералов. Вооб-

64

ще, как и во всем в России, вечно самые яркие контрасты, также и в
среде генералов. Чутьли не ходячее мнение, что наш высший ко-
мандный состав плох. Это, по-моему, неверно; среди нашего генера-
литета были действительно светлые личности, и к таким, между
прочим, я причисляю Селивачева. Но при существующей у нас вечной
анархии и справа и слева честным людям приходится преодолевать
несравненно больше препятствий для проявления своей воли и ини-
циативы в полезную сторону, чем где бы то ни было в другой стране.

Прибыв к Селивачеву, я сразу понял, что дело неладно. Бучач, до-
толе шумный, где в течение очень долгого времени стоял штаб 7-ой
армии, и теперь кипел жизнью, но чувствовалось, что уже прошли
времена, когда над штабом витала победа, теперь настроение у всех
было подавленное - немцы прорвали фронт в нескольких местах, наши
войска, видимо, по всей линии отступали. Мой корпус с утра был уже
выдвинут из резерва в Мужилове в северо-западном направлении, но в
виду того, что корпуса, находящиеся на фронте, уже отступали, он
получил приказание сосредоточиться в районе Барнакова, куда он
должен был прибыть к утру. От Селивачева я получил все должные
указания и ушел добывать автомобиль. Помню, что уходя, встретил
комиссара при VII-ой армии, заменившего Савинкова⁴¹, я его видел до
этого раза два, и он меня поразил своим видом непогрешимого папы.
Все, что он делал или говорил, по его мнению, было великолепно, он
считал, что именно он является решающим голосом во всех вопросах,
на нас он смотрел свысока. С виду это был человек лет 55-ти, с большой
бородой, по профессии, кажется, врач, бывший политический каторж-
ник. Теперь, когда я его встретил, у него был совершенно растерянный
вид. Он обратился ко мне и спросил, можем ли мы удержаться и не
является ли это началом разгрома армии. Раздосадованный всеми
порядками, заведенными у нас в армии этими людьми, я ему довольно
резко ответил, что в обыкновенное время мы бы довольно быстро ло-
кализировали прорыв и остановили противника, но теперь с новыми
порядками не знаю, что из всего этого выйдет. Он от меня отскочил.

В Варнаков приехал поздно ночью, штаб и войска мои еще туда не
прибыли. Я переночевал в хате; к утру подошли сначала какие-то наши
обозы, а затем и штаб. Началось так называемое "Тарнопольское от-
ступление", которое является одной из самых печальных, до отчаяния
тяжелых страниц пашей военной истории. Я не буду подробно оста-
навливаться на боевых действиях моего корпуса, что совершенно не
представляет интереса для выяснения дальнейших политических собы-
тий, в которых я играл роль. Ограничусь лишь коротким перечнем со-
бытий. В течение двух войн мне приходилось бывать в очень неприят-
ных положениях, по, как я уже говорил, таких нравственных мучений,

которые я пережил с 8-го по 18-ое июля, т.е. когда мы окончательно
осели па Збруче у Сатапова⁴², я никогда не забуду.

9-го у Бариакова был бой при очень трудных для меня условиях, из
которых главное - перерыв связи по фронту и вглубь с командующим
армией. Помню, что когда связь эта восстановилась, я в тот день объе-
хал все свои части, выдвигая их на позиции, торопя, подбадривая,
вернулся в Барпаков, довольный своей деятельностью, и полагал, что
Селивачев, получив вечером мое донесение, будет тоже очень доволен.
Каково же было мое удивление, когда, подойдя к аппарату, я вдруг
прочел: "Вы действуете медленно, потрудитесь проявить больше энер-
гии и т.п." Я совершенно не понимал, какой еще энергии он от меня
требует. Не имея никакой связи, мне пришлось разослать всех своих
ординарцев и адъютантов. Лично я, когда части подходили, объездил
все полки, говорил с ними, затем перед подходом к позиции опять
разговаривал с начальствующими лицами и, благодаря личному воз-
действию, могу сказать без преувеличения, части недурно разворачи-
вались. Я был доволен, и... вдруг нагоняй, да еще какой! Долго спустя,
уже в Меджибужье, в мирной обстановке, как-то раз, когда Селивачев
был у меня, я его спросил, почему он так тогда па меня напал. Се-
ливачев внимательно меня выслушал, мы разобрали все детали разво-
рачивания корпуса. Оказалось, что он ошибся, полагая, что дивизии
уже были сосредоточены против своего будущего фронта и что им
нужно было только подвинуться вперед. В тоже время, на самом деле,
дивизии были сосредоточены частью почти у самого Бариакова, частью
же еще не подошли с ночного марша, поэтому обстановка для раз-
ворачивания была очень сложной и требовала, при самом большем
напряжении, значительно более долгий срок. Селивачев разобрался во
всем этом и сразу согласился. Вообще, это был редко честный человек.
9-го июля, к концу дня, обозы нескольких корпусов, смешавшись,
проходили через Барпаков. Тут я увидел воочию, что из себя представ-
ляет революционная дисциплина: пришлось разослать весь штаб, чтобы
хоть как-нибудь упорядочить это движение, грозящее каждую минуту
перейти в катастрофу, из-за возможной в такой среде паники от
каждого пустяка. 10-го, утром, мы были уже в Хмелевке, за ночь туда
перебрались. В этом бою у меня перебывало дивизий 7 или 8, по боль-
шинство из них драться не хотело, другие же делали вид, что дерутся,
но при первом маленьком натиске отходили. Моя 104-ая дивизия, во
главе с доблестным генералом Гандзюком⁴³, дралась, т.е. большинство
полков хорошо себя вели, в особенности 4-ый полк⁴⁴. К концу боя оба
начальника дивизии, генерал Ольшевский 153-й дивизии и Гапдзюк 104-
й дивизии, были тяжело ранены, особенно последний. Я думал, что он
погиб, но крепкая его натура и на этот раз выдержала. После страш-

66

иейшей контузии уже через два месяца он стал во главе дивизии. Это
был настоящий герой. Девять раз раненный и вышедший из войны все
же дееспособным, бедный Гапдзюк был убит в январе 1918 года боль-
шевиками.

В бою у Хмелевки меня охватывали то радостные минуты, то я
приходил в отчаяние. Временами, гля^я_у как дрались некоторые,
немногие части под командой лихих офицеров, мне казалось, что и с
такой армией можно еще отстаивать честь Родины. Но тут же рядом
наблюдал безобразнейшие картины бегства других час гей. Помню, одну
часть с 45-ю офицерами увел какой-то демагог поручик. Часть эту я
остановил и офицеров предал суду. Другие части сразу не удирали, а
постепенно таяли от уходящих понемногу, один за другим, негодяев.
Вначале еще я кое-как справлялся, приказывал их арестовывать и т.д.,
но потом поток стал неудержим; люди нескольких дивизий смешались,
и тогда уже ничего нельзя было сделать. На фронте держались до
вечера два полка 174-ой дивизии и, кажется, один полк 3-ей Амурской
дивизии.

11-го мой штаб был в Лясковцах. Там же сосредоточились также
штаб первого корпуса, Мельгунова, и шестого корпуса, Нотбека⁴⁵.

В бою у Лясковцев положение было очень плохое, не хотелось отс-
тупать за реку, да и приказания на это я еще днем не имел. Большинство
частей неважно дрались, главным образом приходилось держаться
отвагою тех частей, которые так хорошо вели себя накануне. Около
двух-трех часов дня положение было совсем как будто плохое, в это
время мне передали два подошедшие полка Туркестанской дивизии, не
помию номера. Нотбек, видя обстановку, пришел ко мне и говорит: "Я
эти полки знаю, одним из них я командовал, они за мной пойдут, я сам
их поведу в атаку". И пошел, и действительно временно задержал
наступление. Нужно согласиться, что не всякий генерал, не будучи
обязан, на четвертом году войны взялся бы быть охотником для
спасения дела и с чужими частями бросаться в огонь, да еще в безна-
дежное дело и с революционными войсками. Я проникся к нему
глубоким уважением. Поэтому я был гак удивлен, что этот честный
Но'ібек теперь командует какими-то частями у большевиков и наблю-
дает, как его же части расстреливают товарищей офицеров и его зна-
комых массами в России. Это что-то моему разуму непонятное.

Помню, что во всех этих боях мне очень помогли броневики, в
особенности английские⁴⁶. Наши русские броневые отряды уже отчасти
деморализировались и за малейшее дело являлись ко мне, умоляя
представить их к награде, хотя я и им в лихости не мог отказать.
Англичане же были героями и не раз косили целые немецкие роты,
находящиеся в компактных массах; они проникали в тыл противника и

3*

67

там вносили временное расстройство. Верно, что прекрасное шоссе
сильно способствовало их усиленным действиям.

Ночью на 11-ое через Косов я отошел к Яблопову. Было приятно
рано, после ночного марша, очутиться в прекрасном доме графини
Чеиской, которая пас очень радушно приняла и угостила чаем.

Каких усилий мне стоило, чтобы проходящие войска не грабили ее
и окрестных жителей, по, несмотря на все меры, принятые мною, на
следующий день, когда мы были в Копычинцах, я узнал, что после
нашего ухода наши мародеры дотла ее ограбили и хуже того, по словам
месі пых жителей, мужчин истязали, а женщин изнасиловали.

12-го немцы на пас не наступали, и это нас спасло. Это дало воз-
можность нам немножко водворить порядок в обозах четырех корпусов,
которые, несмотря на совершенно точное приказание, в котором каж-
дому корпусному обозу был указан отдельный путь, все сбились в
участке шоссе Копычипцы - Гусятин. Тут творилось что-то невооб-
разимое, и только усиленными мерами командующего армией в Гуся-
тине и моими в Копычинцах к вечеру нормальное движение было более
или менее восстановлено.

В ночь на 13-ое мне было приказано сразу оторваться от противника
и ночным маршем перед рекой перейти к Збручу, где и занять позицию
западнее реки. Желая помешать насилию частей над жителями
Копычинцев, я остался со штабом до полного отхода частей, и здесь мне
пришлось быть свидетелем зверств наших революционных солдат.
Положительно это были звери. Грабеж, убийства, насилия и всякие
другие безобразия стали обыкновенным явлением. Не щадили женщин
и маленьких детей. И это среди населения, которое относилось к нам
очень сочувственно. Что мог предпринять штаб и я, когда комитеты
считались настоящими хозяевами. Я еще как-то умел с ними ладить и
подчинять их своей воле. Во время боев комитеты куда-то исчезали, и
тогда было значительно легче работать. Как только противник был
далеко, все эти учреждения снова делали свое отвратительное,
разлагающее дело. Я встречал чудаков, которые мне говорили, что если
бы не было комитетов, было бы еще хуже. Это, по-моему, сплошной
вздор. Комитеты некоторым слабым начальникам были удобны - это
верно, так как эти господа могли всегда ответственность сваливать
частью на комитеты. Бывали действительно случаи, когда в комитеты
попадали хорошие, благонамеренные люди, и тогда, иногда, они при-
носили пользу, по такие случаи были очень редки, да и вопрос еще,
окупалась ли та польза, которую они приносили, тем вредом, который
они делали, содействуя развалу армии, так как о таких полезных слу-
чаях немедленно кричали, доводили до сведения высшего начальства и
некоторые из числа высших генералов начинали верить, что действи-

68

телыю комитеты не так уж дурны. На самом же деле это было ве-
личайшее зло, которое нас погубило. Всякую демократизацию можно
было ввести другими мерами свыше, но подрыв власти командного
состава, да еще во время войны, когда те же революционные деятели
требовали от нас наступления, просто указывает на глубину невежества
этих людей. Сколько бесцельных жертв мы понесли среди наших
лучших граждан за этот грех пашей интеллигенции, так безграмотно
взявшейся править Россией.

Ночью па 13-ое я с корпусом отошел на Збруч благополучно и здесь
усиленно начал укреплять позицию. Это была последняя позиция, па
которой я стоял. Ею я закончил войну, да впрочем, далее немцы и не
двинулись.

В Саганове стал мой штаб. Корпусу моему досталась прекрасная
позиция. Я с увлечением начал ее укреплять. Впереди открытая
местность, тыл наш прикрыт густым лесом, обеспеченные фланги,
сносные дороги и сверх того прелестная, чрезвычайно живописная
местность. Вот, думал я, тут можно будет дать хорошую трепку немцам,
если пойдут на меня. Но они шли на Гусятин, а на меня ежедневно с
тыла нападали комитеты и всякий другой народ, свой и приезжий, даже
из Петербурга, в лице каких-то членов рабочих и солдатских депу-
татов⁴⁷. На следующий день, по прибытии па Збручскую позицию, я
рано утром с адъютантом Черницким поехал на позицию и тут же
дорогою пришел в ярость. От противника мы оторвались верст на 25,
кругом спокойно, позиция хорошая, а вижу, целые толпы солдат прут
дальше куда-то в тыл. Я понял, что если на этой позиции мы не
остановимся реши телыю, тогда уже наступит окончательный развал. Я
начал подъезжать от одной кучки к другой, увещевал, ругал, - де-
лают вид, что слушаются, огьеду - поворачиваются и идут па восток.
Тогда, поняв, что такими мерами ничего не достигнешь, я поехал в штаб
153-ей дивизии, расположившийся в долине среди гор, заросших
прелестным лесом. У входа штаба стояла куча солдат. - "Это кто
такие?" - спрашиваю временно командующего дивизией. "Да вот уж
перешли реку, собирались удирать - я их увещеваю". - "Не увещевать,
а нужно расстреливать!" Временно командующий дивизией возразил,
что не имеет этого права по закону. Тут же послышались голоса, раз-
деляющие тоже его мнение. Я вошел в дом, приказал выделить одного
из кучи дезертиров, более нахального, и написал лично приказ немед-
ленно расстрелять его, объявив в дивизии, что всякий, кто без при-
казания перейдет реку Збруч, будет немедленно расстрелян. И сказал
временно командующему дивизией, что если приказ этот не будет
немедленно исполнен, я его отрешаю от должности и предам суду за
неисполнение приказаний. Дезертир был расстрелян, и была выставлена

69

надпись у реки: "Дезертир, не уходи за реку, будешь расстрелян!" Эта,
далеко не демократическая, мера сразу возымела свое действие: мас-
совое дезертирство прекратилось, и работы по укреплению позиции
пошли довольно успешно. Этот случай приказа расстрелять даром мне
не прошел: комитеты заволновались, началось обсуждение, как быть со
мной. Корниловский приказ о предании суду виновных в дезертирстве,
грабежах, насилиях и т.п. и о введении смертной казни вышел зна-
чительно позже⁴⁸.

В это же приблизительно время появился первый приказ, помню
даже точно, 16-го был расстрелян дезертир, а 18-го вышел приказ
Корнилова об украинизации корпуса.

Раз Корнилов требовал настойчиво украинизации, я ничего не имел
против того, чтобы была украинизирована 153-я дивизия. Это была дивизия
последней формации, плохо снабженная, иесбигая и ничем доблестным во
время последних боев себя не проявившая. Но я решительно восстал
против того, чтобы была украинизирована 104-ая дивизия, в последних
боях показавшая себя очень недурно, особенно в то время, когда во главе
ее стоял генерал Гаидзюк. Я непосредственно по этому поводу говорил с
Селивачевым и просил его выхлопотать разрешение не украинизировать
эту дивизию, а вместо нее дать мне в корпус какую-нибудь растрепанную
за последние бои дивизию, которую не жалко будет раскассировать. Хотя
Селивачев вполне со мною соглашался, тем не менее 23-го июня я снова
получил приказ о выводе 153-ей и 104-ой дивизий, причем всех офицеров и
солдат великороссов передать в 41-ый корпус (мой сосед справа). Я начал
с того, что членов комитетов, всех евреев и великороссов передал в 41-ый
корпус. Всех офицеров я не передал в 41-ый корпус, оставляя всех хоро-
ших у себя, слабоватых всех передал, точно так же поступил и с долж-
ностными солдатами. Это, может быть, с моей стороны была ошибка, но
мне было тяжело отправить этот хороший элемент из корпуса, не устроив
его приличным образом. Это мое решение создало мне потом кучу неп-
риятностей.

24-го июля с одним кадром корпуса я ушел, сдавши позицию 41-му
корпусу, в Меджибож. Для меня переход из Иванковиц в Меджибож,
кажется, 150 верст, одно из самых приятных воспоминаний 1917 года.
Мы двинулись верхом. Компания наша состояла из инспектора артил-
лерии, Аккермаиа⁴⁹, адъютанта Чериицкого, прапорщика Зеленевского
и двух-трех вестовых. Зеленевский⁵⁰, бывший помещик в этой губернии,
прекрасно знал всех окрестных жителей. Ехали мы очень быстро, так
что на следующий день были уже в Меджибоже.

25-го июля я прибыл в Меджибож, вскоре подъехал мой штаб, и
началась моя чисто украинская работа, которая меня довела до гет-
манства.

ТА

Я со своими офицерами расположился в замке, части в самом Мед-
жибоже и в лагере 12-го корпуса.

Украинских пополнений почти что ие было, но те, которые были,
представляли из себя очень хороший элемент. У меня была надежда,
судя по этим людям, что украинизация даст действительно хороший
боевой контингент. Было особенно приятно, что среди этих украинцев
ие было озлобленных, недовольных, распропагандированных лиц, все
смотрели весело и хотели работать. Ярые националисты, по и только;
раз начальство украинское и украинский корпус - все хорошо. Работа
закипела, и я надеялся, что все пойдет хорошо.

Но вскоре пришлось несколько разочароваться. Во-первых, через
некоторое время явились пополнения совершенно другого состава, все
больше политиканы на социалистической подкладке. Затем недостаток
украинских офицеров сразу дал себя почувствовать. Мне все присылали
с пополнениями одних лишь прапорщиков, очень остро национально
настроенных, но не имеющих никакого понятия о военных делах. В
частях сразу же пошла рознь между новыми украинскими офицерами и
старыми, главным образом великорусским элементом. Это были как раз
те элементы, которые я придержал, желая их лучше пристроить в
других частях и, кроме того, использовать как опытных офицеров, но
так как пополнение явилось только в виде прапорщиков, которых на
командные места я назначать ие мог, мне приходилось ие выпускать
старых офицеров, пока я ие найду более опытных старших. Глядя па
всех этих украинских шовинистов, мне стало ясно с первого дня, что
ссоры должны начаться и что в каждой части будет два непримиримых
лагеря.

Снабжение, которое было обещано, также ие приходило. Мне же,
по плану Корнилова, па украинизацию моего корпуса был дан всего
один месяц, и действительно, не помню, так кажется, но около 15-го
августа я получил приказание передвинуть корпус в Ларгу-Липкин.
Видя, что в том состоянии, в котором находился сейчас корпус, ни о
каком передвижении не может быть и речи, я решил поехать с раз-
решения Селивачева в Бердичев к главнокомандующему.

17-го августа, по прибытии в штаб фронта, прежде всего зашел к
генералу Маркову⁵¹. Я сразу заметил у него чрезвычайно недоброже-
лательное ко мне отношение и полное недоверие ко всему тому, что
я говорил о положении корпуса. После этого я пошел к генералу
Деникину⁵², который знал меня еще раньше, так как я временно ко-
мандовал его 8-м корпусом. Я заметил опять то же самое отношение:
корректное, но холодное и недоверчивое. Я недоумевал. Потом уже в
разговоре выяснилось, что они полагали, что весь вопрос украинизации
корпуса изобретен мною, что высшее начальство в это ие вмешивалось,

что, таким образом, я являлся каким-то авантюристом. Конечно, всего
этого они мне не говорили, по такое мнение обо мне ясно можно было
уяснить себе из наших разговоров.

На мое счастье, я как бы предчувствовал все это и поэтому приказал
адъютанту вести с собой подробное дело украинизации корпуса. За этим
делом в штабе я лично следил и знал, что там подшита каждая, даже
маленькая, бумага и телефонный разговор. Поэтому, когда Марков в
присутствии главнокомандующего Деникина обращался ко мне с воп-
росом: "А на каком основании Вы это сделали?", я молча указывал на
бумагу, подшитую к моему делу. После этого объяснения со мной и
Деникин и Марков сразу переменились ко мне, вероятно, сообразив, что
я к тем украинским деятелям особого сорта ие принадлежу⁵³.

Оба эти генерала были чрезвычайно недовольны украинизацией
корпуса, в особенности Марков. Марков рвал и метал, но ничего ие мог
мне сказать, так как положительно каждое мое распоряжение в вопросе
украинизации было основано па письменном или телефонном распоря-
жении высшего начальства. В конце концов было решено, что украи-
низацию нужно провести только в тех частях, где она уже была у меня
в ходу, что же касается артиллерии и вспомогательных частей, то ос-
тавить все по-прежнему. Это шло вразрез с настоятельным требованием
бывшего главнокомандующего, Корнилова, теперь уже верховноко-
мапдующего, который, наоборот, требовал полной украинизации вплоть
до лазаретных команд. Я был несколько расстроен: одно начальство
требовало одного, явилось другое, когда уже дело в ходу, и требовало,
совсем другого. Я жалел, что согласился тогда остаться в корпусе.
Выяснивши только второстепенные вопросы, я отправился к себе в
корпус, по самого главного вопроса об офицерах, т.е. что мне делать с
уходящими великорусскими офицерами и солдатами и откуда мне
получить опытных украинских офицеров, это все так и ие было ими
выяснено.

Во время моего пребывания в Бердичеве у меня осталось прекрасное
впечатление от встречи с капитаном Удовиченко⁵⁴. Это был молодой
человек, образованный и широких взглядов, вместе с тем убежденный
украинец. Я об этом упоминаю, так как это явление довольно редкое.
Удовиченко теперь сменил в штабе фронта Скрыпчииского по долж-
ности украинского комиссара. Последнего удалил Марков.

Вернувшись к себе в корпус, я положительно приуныл: отношения
между офицерами еще больше обострились. Прапорщики начали выс-
казывать свое политическое кредо, многие из них оказались против-
никами войны, на заседаниях комитетов, куда многие из этих крикунов
попали, была обычная тема о корпусе, который должен защищать лишь
Украину, центром которой является Киев, что если сейчас корпус не

72

будет отведен к Киеву, его займут великорусские войска, возвращаю-
щиеся с фронта, и тогда - конец Украине.

Высшего начальства, понимающего положение, не было, лишь
впоследствии вернулся генерал Гаидзюк и прибыли вновь назначенные
ко мне генералы Клименко⁵⁵ и Крамаренко⁵⁶. С их приездом мне, ко-
нечно, стало легче, но все же у меня положительно не было под рукой
строевого начальника, на которого я мог бы вполне рассчитывать. Не
потому, что эти генералы были неподходящими, наоборот, я их очень
высоко ставлю как честных, добросовестных, исполнительных и прек-
расно знающих свое дело людей. Но люди эти не могли быть совер-
шенно надежными помощниками, потому что абсолютно ие разбирались
в делах, когда необходимо было вести политику.

Обещанное снаряжение являлось далеко ие в том количестве, ко-
торое полагалось. Помню, как тяжело было со штанами: целые ба-
тальоны разгуливали в лохмотьях вместо штанов, по дисциплина все же
поддерживалась, люди на занятия выходили веселыми.

Мы создали офицерскую школу с прекрасным составом учителей,
особенно много труда положил па нее прекраснейшая личность, мой
инспектор артиллерии, генерал Аккерман, полковник Ермолов и капи-
тан Кузнецов. Для меня наслаждение было посещать эту школу. Я ясно
наблюдал перемену, которая происходила в жизни многих из прапор-
щиков за время прохождения курса. Являлись они туда с известной
мыслью, что их ничему ие обучат, что это просто отбытие очередного
номера. Большинство из них было напитано поверхностно всякими
крайними социалистическими программами и к военному делу отно-
силось враждебно. Вначале были чрезвычайно неаккуратны, но благо-
даря умению и такту руководителей, все это быстро менялось, и офи-
церы с большим интересом и усердием работали не покладая рук. Через
полтора месяца это были неузнаваемые люди, дисциплинированные и
знающие свое маленькое, но ответственное дело.

Мы значительно расширили курс школы прапорщиков, установ-
ленный правительством. Помню, какие интересные лекции читал сам
очень образованный человек, капитан Кузнецов, по военной психологии,
лично я с большим интересом за ними следил.

По окончании школы был торжественный акт и завтрак. Эти офи-
церы вышли из школы перерождеииы, с горячим желанием работать
для водворения порядка. Они являлись во всех частях самым надежным
элементом, оставаясь вместе с этим украинцами, по без той узости и
нетерпимости, которою они были напичканы раньше, и той ненависти ко
всему русскому, которая проповедовалась в течение всей революции их
вождями.

Унтер-офицерские школы были также очень хороши. Кроме того,

П1

было много вспомогательных школ: бомбометания, минометная, гра-
натная, учебный городок и т.д.

Меня тогда посетил генерал Шейдемаи, посланный главнокоман-
дующим для выяснения готовности школы⁵⁷. Он остался мною очень
доволен, по все же признал, что при таком состоянии Корпуса, без
старших офицеров и с таким снаряжением, выступать Корпусу невоз-
можно. В виду такого положения и сознавая, что дальнейшее пребы-
вание корпуса в тылу, подверженном значительно большему влиянию
здесь всевозможных агитаторов, крайне нежелательно, я счел необ-
ходимым все сделать для того, чтобы скорее выступить на фронт.

Вопрос об агитаторах в то время стоял неблагополучно, ие говоря
уже о том, что очень многие прапорщики в этом отношении были
ужасный элемент. На мое несчастье, рядом с расположением в лагере
наших частей стоял наш же 14-ый запасной полк, в среде которого были
настоящие, видимо австрийского происхождения, шпионы, они вели
сначала подпольную, а потом пытались вести и явную агитацию чисто
большевистского характера и среди моих солдат. Какой-то агитатор
даже успел собрать митинг, которые в то время, благодаря оздоров-
ляющему влиянию Корнилова, были уже запрещены, но здесь ук-
раинское национальное чувство взяло верх. Немедленно же поехали и
прапорщики, и солдаты из всех комитетов, держали соответственные
речи, а когда это не помогло, то просили послать военную силу, и
митинг был разогнан, но главный агитатор, к сожалению, как водится,
удрал. Так уже открыто, пока мы были в Меджибуже, митинг не
повторился. Но я ие сомневаюсь, что подпольная работа подобных
господ продолжала свое разлагающее, большевистское дело.

Я решил с разрешением Селивачева ехать в Ставку лично к Кор-
нилову, который, я знал, интересовался моим корпусом и который
единственно мог мне помочь в вопросе об улучшении положения офи-
церов и в деле переформирования корпуса.

26-го августа я, в сопровождении своего адъютанта, Чериицкого,
выехал на автомобиле в Бердичев, 27-го утром был в Киеве и вечером
же поехал в Могилев. На следующий день, подъезжая к Могилеву, я
вижу, в коридоре кондуктор читает публике телеграмму. Я подошел
послушать. Оказывается, что это было телеграфное повторение мани-
феста Корнилова, в котором он объявлял, что Родина гибнет, что
министры изменники и что он берет власть на себя⁵⁸. Декларация эта
всем известна, и я ее повторять не буду. Пассажиры переполошились,
раздавались голоса и за и протав, но когда через полчаса тот же кон-
дуктор явился с телеграммой Керенского, в которой последний объяв-
лял Корнилова изменником народному делу и т.п., тоже всем известная,
напряжение среди публики дошло до высших пределов, и в соседнем

74

купе началась уже какая-то перебранка, по видимо, по крайней мере в
нашем вагоне, корниловцы брали верх. Я молчал и думал лишь о том, как
бы скорее разобраться во всем происходящем и вернуться скорее в корпус,
где, ясно сознавал, что все эти декларации не пройдут бесследно.

Приехали в Могилев. На станции масса часовых, караулы все вып-
равленные, чисто одетые, дисциплинированные. Чтобы проехать в
город, нужно было предстать перед каким-то чиновником, который
подробно опрашивал меня о цели приезда и указал, что мне необходимо
явиться к коменданту Ставки, прежде нежели получу разрешение
проезда в штаб. Я так и сделал.

Помещение коменданта находилось возле дворца, где жил Корни-
лов, Подъезжая туда, я заметил скопление войск. Перед самым дворцом
строились Георгиевский полк и Корииловский ударный батальон,⁵⁹
конные туркмены проходили повзводно и становились за решеткой.
Штабные офицеры частью остановились, частью были разосланы в
различных направлениях с приказаниями. Я понял, что тут что-то
происходит, и решил подождать и посмотреть. Подошел хор музыки -
очевидно, ожидали какое-то начальство. Наконец, под звуки всі речного
марша появился Корнилов, по-видимому, больной. Все были без пальто,
он в шинели, нервною походкою обошел фронт, поздоровался и стал па
какое-то возвышение, вроде скамейки, и обратился с речью. Всего я
расслышать не мог, но по отдельным фразам: "Я казак, такой же
простой человек, как и вы, братцы", "У теперешних министров звенит
иностранное золото в карманах" и т.д., мне показалось, что он в общем
повторил то обращение к пароду, которое я уже читал в вагоне.

Окончив речь, он обратился к корниловцам: "Ну что же, корниловцы,
вы пойдете со мною?" - "Точно так, господии генерал!" - был единодуш-
ный ответ. "А вы, молодцы-георгиевцы, пойдете со мною?" Несколько
голосов ответило согласием, другие молчали. "Что же, пойдете?" -
переспросил Корнилов. "Точно так, пойдем!" - но ответ был недружный и
далеко ие всеобщий. Начало ие обещало хороших результатов.

Я пошел являться к коменданту. Через час я сидел у Лукомского,⁶⁰
начальника штаба Корнилова. Я его почти не знаю, но на меня он всегда
производил впечатление человека очень умного и спокойного. Мы
говорили о корпусе, по видно было, что Лукомскому было ие до пего.
Хотя с виду он был спокоен, внутреннее волнение проявлялось резким
постукиванием ножем по пресс-папье, лежавшем па столе. - "К со-
жалению, Вы приехали в такой момент, когда Вы сами видите, что у нас
происходит". - "Точно так, в[аше] превосходительство], я понимаю,
что Вам ие до меня, постараюсь как-нибудь с Вашими подчииеиыми
разрешить все вопросы и поскорее уехать в корпус, дабы предупредить
всякие осложнения".

75

Вечером я его снова видел за обедом, он был совершенно спокоен.
Это человек, во всяком случае, прекрасно умеющий владеть собой.
Уходя от него, я понял, что к Корнилову идти теперь ие время, и решил
через генерал-квартирмейстера и дежурного генерала выяснить все мои
корпусные вопросы. Я так и сделал, и мне обещали все, что я просил: и
офицеров прислать, и великороссов уходящих хорошо пристроить, а до
получения ими места уплачивать им содержание по рассчету последней
должности. Снаряжение должно было быть получено мною даже сверх
комплекта, артиллерия моя должна была быть усилена. Я был чрез-
вычайно доволен и думал, что через какие-нибудь две-три недели мой
корпус будет, заново отделанный, в состоянии выступить на позицию.
Но тут же явилась мысль, что все хорошо, но как это завершится
начатый переворот, и что-то поначалу мне показалось, что ничего из
всего этого не выйдет.

Я пошел в штаб, где у меня было много знакомых, узнавать под-
робности переворота. Все находили его своевременным и очень хорошо
задуманным. Сегодня должны были по всем направлениям выехать
офицеры-ординарцы, в сопровождении двух туркменов, на автомобилях
с приказаниями. Один такой автомобиль должен был двинуться в Киев
для передачи приказаний Драгомирову Абраму⁶¹, у которого была
подготовлена офицерская организация. Другой направлялся дальше в
Бердичев для передачи приказаний Деникину, остальные не помню уже
куда. Видел офицеров в штабе, собранных для рассылки по всей России.
Генерал Крымов удачно подвигался со своими частями. Рассчитывали,
что Петроград на следующий день должен был быть уже в руках
корииловских войск⁶².

- А, - спросил я, - скажите, пожалуйста, у Корнилова в авангарде
что идет, есть ли какие-нибудь офицерские батальоны или, может быть*
туземные войска в духе корииловских туркменов?

- Войска у Крымова прекрасные и ие выдадут ни в каком случае.
Это мне ие понравилось, для меня было ясно, что раз у Крымова нет

убежденных людей в авангарде, а таковых в вопросах внутренней политики
у нас среди регулярных обыкновенных войск нет, так как в душе, как это
не грустно, все наши солдаты в общем приближаются к большевикам, для
меля было ясно, что экспедиция Крымова, очень возможно, потерпит
поражение, так как авангард будет встречей парламентерами Керенского,
начнутся переговоры, а после переговоров я ни разу ие видел, чтобы
брались снова за оружие. Кажется, так в конце концов и вышло. Во всяком
случае, мне это не понравилось. - "А на кого же опирается главковерх?
Ведь в армии мы ничего ие знаем; положим, мы, высшее начальство, почти
все будем с ним, но что касается офицерства, встретит ли декларация
генерала Корнилова такое уж сочувствие? Разрабатывают ли этот вопрос?"

76

Ответ был уклончивый, но, видимо, всем хотелось верить в успех,
да и сам я был в таком же настроении. — "А есть ли серьезные об-
щественные группы, на которые главковерх опирается?"

- О да, главным образом, кадетские круги, да и другие еще, - был
радостный ответ!

Для меня тогда значение кадетов⁶³ и насколько это люди, на кото-
рых можно положиться в таких вопросах, было совершенно неясно. Все
же я ие понимал, кто же в тылу будет драться за Корнилова. Неужели
кадеты? Где же грубая, но необходимая сила? Что-то ее я не видел.
Вообще, в этот день где-то в душе я чувствовал, что из этого ничего ие
выйдет, но почему-то я себе определенного отчета ие отдавал.

Во всяком случае, когда выяснился вопрос, как мне скорее доб-
раться до своего корпуса, мне предложили ехать на автомобиле с
офицерами, везущими приказания. Я от этого отказался и решил ехать
демонстративно в штабном вагоне, как ни в чем ие бывало, и я был прав:
ни один автомобиль, как оказалось впоследствии, не дошел до наз-
начения, все были своевременно остановлены, и седоки, везущие при-
казания, заарестованы. На следующий день лишь после полудня, а не
утром, как нам было обещано, я двинулся в обратный путь.

Помню, лежу на верхней полке в купе. Чудное августовское утро,
масса приятных событий: и корпус мой удовлетворен, и Корнилов берет
силу, армия восстанавливается, все хорошо. Поезд подошел к Гомелю.
Слышу, у вагона какие-то голоса. Я невольно прислушиваюсь. - "А что,
товарищ, генерал тут сидит?" - "А тебе на что?" - "А так, надо!" Я
насторожился и подумал, что это ие к добру. Встал и вышел па
платформу. Вижу, все спокойно, но когда я вернулся, слышу снова тот
же вопрос: - "Где генерал?" Тогда, не теряя времени, я вырвал из дела,
которое возил Корнилову, несколько секретных бумаг, разорвал их на
мелкие куски и клочки бумаги бросал в простенки, куда опускаются
оконные рамы в вагоне.

Через четверть часа вдруг явился молодой человек, еврейского
типа, в сопровождении нескольких конвойных с оружием и заявил мне,
что он принужден меня арестовать, так как я еду в штабном вагоне и,
очевидно, из Могилева. Мы вошли с ним в пререкания: "Неужели Вы
думаете, что я поехал бы откровенно в штабном вагоне, если бы был
замешан в чем-либо?" - "Да, верно, мы вчера заарестовали автомобиль
из Могилева". Это, очевидно, был один из тех автомобилей, которые
везли приказания па юг. В конце концов, оружие, которое хотели у меня
. отобрать, я не дал, а бумаги разрешил бегло просмотреть в купе, что и
было исполнено/Затем, после длинных переговоров с каким-то гос-
подином в Гомеле по телефону, сначала разрешено было отправить
меня в город Гомель, потом же решено было оставить меня в вагоне,

77

части. Он вынес впечатление хорошее в смысле подготовки и. духа в
корпусе, .но признал, что до получения снабжения корпус на позицию
выступить не может. Шейдемаи постоянно-посылался на ревизии по
корпусам и поэтому, наглядевшись в других корпусах на безобразия,
очевидно, не предъявлял к моему корпусу особых требований, но я
прекрасно понимал, что главный недостаток - тот внутренний разлад,
который все ярче и ярче давал себя чувствовать во всех частях. Поэтому
я решил не сдаваться и поехал сначала к вновь назначенному ко-
мандующему армией, генералу Циховичу.

Славный Селивачев был арестован и отставлен от должности во
время корпиловского переворота. Цихович ничего не мог мне сказать,
поэтому 5-го октября я выехал в Бердичев к Володчепко.

Этот генерал был совершенно другого типа, нежели предыдущий.
У него шныряли комиссары, говорили длинные речи, вообще, как
военный он мне не понравился, хотя, говорят, храбрый и дельный в бою.
Очевидно* должность главнокомандующего в такой момент была ему не
по плечу, и он старался приспособиться. На мои просьбы он ответил
полным сочувствием, но меня удивило, что по вопросу о назначении
офицеров предложил мне самому поехать в Киев ив Генеральном Сек-
ретариате выбрать подходящих себе офицеров. Меня это устраивало, но
я был удивлен, что Володчепко мне это предложил, я понял, что он
считается с Центральною Радою.

6-го октября в Киеве, когда я еще находился у себя в номере, ко мне
явился капитан Удовиченко и заявил* что здесь заседает Украинский
Войсковой Съезд⁶⁶, что сегодня будет доклад представителей' моего
корпуса, что многие из украинских офицеров и солдат, встречавших
меня, просили мне передать, что они очень желали бы видеть меня на
съезде. Я решил пойти на съезд.

Мне это, я помню, ставили в вину некоторые из моих бывших
товарищей. Я не понял, почему у нашей братии, строевых генералов,
желающих порядка, не могут быть две теории. Одна: наступила рево-
люция со всеми ее отклонениями, генерал заявляет: "Я не хочу под-
чиняться требованиям и взглядам, которым не сочувствую", кланяется
и уходит. Это красиво и хорошо для него лично, но ие для дела. Другая
теория: генерал ие сочувствует отрицательным проявлениям рево-
люции, по решил, что с этим нужно бороться всеми доступными ему
средствами, он остается. Раз он остается, ему приходится завязать
какие-то отношения с людьми различных лагерей. Если он будет только
критиковать, деятельность его немыслима, нужно постараться подойти
к ним поближе и влиять па них. Это далеко ие значит подлаживаться,
нужно говорить правду, но нужно, насколько возможно, установить
приличные отношения.

80

Я, когда вспыхнула революция, думал: что мне делать? Хотелось
уйти, но это мне казалось слабостью, я решил остаться, а раз я остался,
мне пришлось со всеми деятелями установить приличные отношения,
хотя я никогда ие подлаживался, никогда не скреплял своею подписью
постановлений, которые, я считал, могли бы чем-нибудь повредить тому
делу, которому я служил. В данном случае те хорошие отношения,
которые установились у меня в корпусе, повели к тому, что меня
позвали в Центральный Войсковой Съезд. Я решил, что слава Богу,
когда зовут па съезд генерала с моим чисто дисциплинарным военным
воззрением, в то время когда других генералов постановляли арес-
товывать и отнюдь не исполнять их приказаний. Поэтому я пошел и не
пожалел.

Явился я туда и сел в толпе. Все, что говорилось, носило вполне
умеренный и приемлемый характер. Между прочим, председательст-
вовал тогда еще вполне дисциплинированный штабс-капитаи Шип-
карь⁶⁷, впоследствии бывший командующим войсками Киевского воен-
ного округа, а затем крайний левый, предводитель Звенигородского
восстания. Через некоторое время кто-то из ораторов, узнавши, что я
тут, приветствовал меня. Я принужден был выйти из своего угла и
ответить, затем, оставшись еще некоторое время и прослушав своих
представителей, которые несли что-то несуразное, все больше, конечно,
насчет штанов, да оно, положим, и поняттю, так как в корпусе ие было
их, я ушел, вынося самое лучшее впечатление о виденном. Большинство
из заседающих были социал-революционеры, немного социал-демок-
ратов и очень мало самостийников, кажется, всего четыре, потом все
это переменилось. Меня они приветствовали лишь потому, что я
командовал Украинским корпусом, так как всегда и каждому я заявлял,
что я ие социалист.

В тот же день я уехал из Бердичева на автомобиле с женой и до-
черью, которые приехали ко мне на несколько дней в Меджибуж из
Орла, а теперь возвращались обратно. Чериицкий также меня сопро-
вождал. Чудная осенняя погода, прекрасное шоссе сделали это путе-
шествие очень приятным. Снова мы обедали у Франсуа в Житомире и
поздно вечером приехали в Киев, где остановились в единственно сво-
бодной тогда гостинице "Универсал".

На следующий день, будучи в Секретариате, я получил через
Скрыпчииского телеграмму о том, что 6-го октября в Чигирине па
Вееукраипском казачьем съезде я единогласно избран атаманом всех
Вольных Казаков⁶⁸. Об этих казаках я до той поры слышал очень мало.

В скором времени после начала революции у некоторых из ук-
раинцев, воспитанных на старинных преданиях, явилось желание во-
зобновить Казачество. Одновременно в нескольких местах об этом тол-

81

благодаря настоянию моих, если можно так выразиться, приверженцев.
Как бы гам пи было, в Генеральном Секретариате мое избрание произ-
вело чрезвычайно неприятное впечатление, это я сразу заметил. На мой
вопрос Скрыпчиискому, что это избрание означает, он мне сказал, что
это так себе, почетная должность, ие сопряженная ни с какой дея-
тельностью, что подробности они могут сказать только тогда, когда
вернется Полтавец, которого они командировали в Чигирин. Я обождал
прибытия Полтавца и, когда он па следующий день приехал, поехал к
нему узнать, в чем дело. Тут я и познакомился с ним. Он на меня
произвел хорошее впечатление, рассказал всю подноготную деятелей в
Секретариате, сообщил мне подробности казачьего движения и навел
меня на мысль, что это движение может, если его суметь захватить,
явиться тем здоровым течением, которое спасет Украйну от того
развала, сильно дававшего уже себя чувствовать не только среди войск,
ио и в кругу мирных обывателей. Я был избран, оказывается, атаманом,
он моим помощником, Василий Васильевич Кочубей начальником
штаба. По старинной казачьей терминологии, Полтавец был гене-
ральным эсаулом, Кочубей - генеральным писарем.

Я сообщил Полтавцу, что пока я занят созданием корпуса, я в ка-
зачьи дела вмешиваться ие буду. Отправив благодарственную телег-
рамму председателю съезда Шевченко, я сказал Полтавцу, чтобы он
пока всем заправлял сам, а там через некоторое время посмотрю, буду
ли я в состоянии фактически принять должность или нет. Так и
порешили.

В Генеральном Секретариате я лично набрал порядочное коли-
чество старшин офицеров и решил ехать обратно. В этот мой приезд,
благодаря, оказывается, моему избранию атаманом, Союз Землевла-
дельцев⁷² выставил меня своим кандидатом для избрания в члены
Всероссийского Учредительного Собрания. Хлеборобы предполагали,
что, поместив меня в свои списки, казаки будут голосовать за зем-
левладельческий список. Хотя я аграрным вопросом никогда не за-
нимался, я решил, что отказываться мне не следует, и согласился на
помещение моей фамилии в списках. Это было крайне легкомысленно
с моей стороны и со стороны помещиков недальновидно, так как моей
точки зрения по аграрному вопросу они совершенно ие знали, никогда
меня об этом не спросив, а, как оказалось позже, я диаметрально с ними
расходился во взглядах. Для моего же прямого дела, т.е. для влияния
в корпусе, это очень мне испортило, так как эта кандидатура дала пищу
и Генеральному Секретариату, и всяким крикунам в корпусе говорить,
что я совсем не иду с демократией, что я крупный помещик и только
сочувствую интересам богатых людей и т.д. Кроме того, это было
излишне, так как, кажется, за списки землевластииков было очень мало

голосов и, наконец, самое главное, как известно, Учредительное Соб-
рание не состоялось⁷³.

11-го октября я благополучно приехал в корпус. Володчепко сдер-
жал свое слово: снабжение, благодаря его нажиму на интендантов,
начало появляться. С этой стороны дело в корпусе как будто пошло
лучше. Но тут началась новая беда: 2-ой Гвардейский корпус со
страшными грабежами, предавая все помещичьи усадьбы огню и мечу,
прошел с фронта через всю Подольскую губернию. Известия о мас-
совых бесчинствах, совершаемых частями, входящими в состав этого
корпуса, я не знаю, каким образом, доходили до сведения моих полков,
и главное, что их прельщало в этих сведениях, это грабежи виноку-
ренных заводов. На мое несчастье, корпус занимал район, где заводское
производство спирта процветало. Когда командиры частей доложили
мне, что в некоторых частях есть брожение на почве стремления раз-
громить подобный завод, я, желая предупредить безобразие, приказал
выпустить спирт. Делалось это с ведома командующего армией. Но тут-
то и началось безобразие: когда спирт выпускался, безразлично куда, в
реку ли, в навозную ли кучу, все местное население бросалось с ведрами
и умудрялось доставать спирт, но в каком виде! Впрочем, для них это
было безразлично. Ставились караулы, но редкий из них был на высоте
положения. Помню, раз, когда мне пришлось самому наблюдать за
выпусканием 50000 ведер спирта, я наткнулся на такую картину: от
завода была прорыта канава в реку. Желая ночью произвести выпуск
так, чтобы не заметили его селяне, команда инженерного полка начала
проделывать отверстие в чанах, поставлены были часовые вдоль канавы,
начался проток спирта. Я наблюдал за часовыми. Стоят смирно, никто
не шелохнется. Думаю, хорошо. Поблагодарил их. Через некоторое
время прихожу, стоят, но как-то дико уставились глазами в сторону
протекающего спирта. Ничего, думаю, стоят - дисциплина есть. Через
некоторое время прихожу и вижу: один из часовых стоит, как загип-
нотизированный, смотря на спирт, вдруг, не далее шагов десяти от меня,
с криком "была - ие была" подбегает к канаве и прямо так и бросается
на нее, начиная жадно пить. Это был сигнал. Весь караул последовал
его примеру. Их оттащили и предали суду. При этом я убежден в том,
что это были хорошие люди, один из них потом мне говорил: "Сам знаю,
что нехорошо, но сил нет, глядя, как пропадает такое золото!" Потом
уж я отказался от выпуска спирта, а охранял его, по ничего не помогло.
Все население и части были обильно снабжены спиртом, результатом
чего пошли грабежи и пожары помещичьих усадеб. Обыкновенно бабы
натравляли на поместье солдат, те начинали, а затем уже все село
грабило. Кое-где части не поддавались соблазнам, но в общем усадьб 15
было разгромлено. К счастью, ие было убийств. Я считал, что единст-

венным средством для спасения корпуса оставалось елико возможно
скорее его вывести на фронт.

Приблизительно в это время произошел переворог в Киеве, когда-
то власть от Временного правительства перешла в Киеве в руки ук-
раинцев и большевиков⁷⁴. Обе партии в то время только готовились к
борьбе между собой. До меня со всех сторон стали доходить сведения,
что среди младшего офицерства идут толки о том, что на фронт идти
не надо, что необходимо спасать Киев, что великороссы "знищать рідну
матку-Україну" и т.д. Собственно говоря, в это время проповедующие
эти лозунги руководствовались исключительно шкурными интересами,
просто боялись окопов. Затем, помню, как в половине октября ко-
мандир 611-го полка мне доложил, что прапорщик Кожушко, возвра-
тясь из Киева, распространяет слухи, что Центральная Рада хочет
заключить сепаратный мир с немцами. Это было единственное сведение
об отношении Центральной Рады к немцам, которое дошло до меня за
весь период моего командования корпусом, я ему не придал никакого
значения. Через некоторое время я узнал, что между Генеральным
Секретариатом и некоторыми влиятельными группами корпуса су-
ществует постоянное сношение, что из Киева приезжают всякие госпо-
да, убеждая офицеров и солдат не идти на фронт. По произведенному
расследованию оказалось, что эти требования исходили от Петлюри, -
бывшего тогда Генеральным Секретарем, т.е. министром.

Я получил приказание с 5-го ноября быть готовым к выступлению.
Всюду части как бы раздвоились: одна половина была за то, чтобы
исполнять приказания и идти па фронт, другая часть, преимущественно
молодые офицеры, страшно агитировали, чтобы ие идти. Петлюра же
подсылал всяких господ убеждать идти в Киев, мне же присылал
бумаги, наоборот, о необходимости спешно выступать па фронт.

Тут, кстати, произошел еще такой инцидент: вдруг вечером я по-
лучаю секретную бумагу "в собственные руки", открываю. Оказывается,
какой-то революционный исполнительный украинский комитет⁷⁵ мне
приказывает изготовить корпус для выступления по получению от пего
приказания и немедленно двинуться па Киев. Я, кстати, так никогда и
не узнал, что это был за комитет. На следующий день вечером мне
докладывают, что прапорщик Биденко (такой действительно служил в
153-ей дивизии, очень глупый, нахальный и большой путайник, но
почему-то его выбирали все комитеты, хотя он там и слышал иногда
горькие для себя истины), в сопровождении двух каких-то личностей,
желает меня видеть наедине. Я принял их наедине в пустынном мрачном
зале замка.

- Что Вам угодно?

- Мы, пан Атаман, явились к Вам для того, чтобы Вам доложить,

что, по требованию Петлюри, Вам надлежит немедленно вести корпус
пешим порядком в Киев.

- Я исполняю приказания Главнокомандующего и такого распо-
ряжения не получал, да, вероятно, и не получу, так как вести теперь
корпус более трехсот верст пешком - это значит окончательно его
дезоргаиизировать.

- В таком случае, к Вам будут применены особые меры принуж-
дения, - вдруг заявляет мне солдат, лег 35-ти, длинный, худой, болез-
ненного вида.

- Как вы смеете говорить мне такие вещи. Я в течение 4-х лет не раз
был в смертельной опасности, а Вы вздумали меня пугать. Кто Вы такой?

- Я кандидат Киевского университета, доктор прав Сорбонны, член
такого-то и такого-то научного общества, одним словом, целое извер-
жение каких-то научных титулов, Макаренко.

- В таком случае меня еще более удивляет, как это Вы, интелли-
гентный человек, предлагаете мне такие вещи!

Потом я с этим Макаренко поближе познакомился, оказалось, безо-
биднейший человек, ярый украинец, идеалист, чахоточный, еле дыша-
щий па ладан, бросил какую-то выгодную службу и пошел в солдаты
за пять рублей в месяц, когда узнал, что разрешено украинизировать,
кажется, 10-ый корпус или какие-то в нем части?⁶. Как выяснилось, эти
господа были посланы тоже каким-то комитетом для того, чтобы
предложить мне принять высшее командование над всеми украинскими
частями, формирующимися на фронте, и идти с этими частями от-
стаивать Киев.

Я наотрез отказался и поехал к главнокомандующему просить его
принять меры к тому, чтобы прекратить эту вакханалию, которая
происходила у меня в корпусе из-за присылки ко мне Петлюрою всяких
агитаторов, убеждавших идти в Киев, а не на фронт. В тот момент,
когда я садился в автомобиль, приехала еще с таким же предложением
депутация от Богдаиовского полка⁷⁷. Всем я им ответил, что пред-
варительно должен получить приказание от главнокомандующего, а
тогда уж посмотрим.

Это было 2-го ноября. Главнокомандующий, топкий, видно, поли-
тик, не желавший ссориться с "Радою", предложил мне поехать сгова-
риваться с Петлюрою.

Поехал в Киев. Петлюра уверяет, что он не посылал ко мне агиато-
ров, наоборот, он сторонник того, чтобы я шел на фронт, в доказа-
тельство чего он мне послал телеграмму с лучшими пожеланиями в
моей будущей деятельности па фронте. Я видел, что он уклоняется от
истины, но думал, что после моего разговора такое подстрекательство
не повтори гея. Для меня в сущности безразлично было, идти на фронт

или в Киев, даже последнее было приятнее, так как это совпадало со
взглядами Некоторых кругов и областного Союза Землевладельцев,
предполагавших, что мой корпус все же лучше будет охранять от
грабежей. Я ие хотел лишь, чтобы в моем корпусе была какая-нибудь
другая власть, кроме моей, а эти присылки подпольных агитаторов
Петлюрой вконец убивали всякое понятие о порядке.

Вернулся к главнокомандующему в Бердичев. Туда же иа следующий
день приехал и Петлюра, и тут, после громадного торга, несмотря иа мои
протесты, решили 153-ю дивизию послать в окрестности Киева, а 104-ю на
фронт, мне же ехать со штабом иа фронт.

Я вернулся к себе совершенно разбитый нравственно, понимая, что
в такое время полного развала и отсутствия элементарных понятий о
дисциплине такая мера окончательно губит корпус, что пойдут сейчас
толки о том, что это начальство выдумало для того, чтобы разъединить
корпус, потом совершенно его уничтожить, что 104-я дивизия ие за-
хочет идти па фронт, начнутся скандалы. Так все и случилось.

Началось ужасное время: командиры частей ежедневно докла-
дывали мне о начинающихся беспорядках, комитеты настаивали на
отмене приказания идти на фронт, приходилось ездить по полкам убеж-
дать; внешняя дисциплина кое-как поддерживалась, по внутренняя
была совершенно утеряна. Я это чувствовал все более и более. А тут, с
одной стороны, Петлюра продолжал разлагающую деятельность: так,
например, он помимо меня дал разрешение батальону остаться в
Летичеве и ие идти иа фронт, тогда и остальные батальоны этого полка
отказались выступать. С другой стороны, в мое отсутствие, когда я был
у главнокомандующего, депутация Богдановского полка, подосланная,
как видно будет впоследствии, тем же Петлюрой, сформировала рево-
люционный комитет, самочинно назначила своих представителей из
числа сочувствующих в полках офицеров и начала распоряжаться.
Положим, что когда я вернулся от главнокомандующего, одним из
первых моих дел было распустить весь этот комитет и предложить бог-
даповцам немедленно удалиться, что они и сделали. Но все же зло уже
проникло в массы.

Видя, что такое положение долго продолжаться ие может и что,
если не принять какого-нибудь решения, разложение может дойти до
геркулесовых столбов, я телеграфировал главнокомандующему (копию
Петлюре), что ввиду того, что Петлюра продолжает свою пропаганду в
полках помимо меня и не имея никаких сил с этим справиться, я прошу
главнокомандующего освободить меня от командования корпусом.
Главнокомандующий мне ответил, что вполне понимает мое положение,
что он примет все зависящие от него меры, но что меня он просит пока
остаться.

о о

Но кроме Петлюри с его пропагандой, армейский комиссар тоже
начал делать мне всякие пакости. И без того положение осложнилось
до крайности со всеми великорусскими элементами, которые должны
были быть переведены из корпуса. В этом отношении главнокоман-
дующий, несмотря на все мои просьбы, ничем мне не помог; все обе-
щания, данные мне относительно улучшения положения этих офицеров
и солдат, канули в воду. А комиссар, очевидно, из желания сделаться
популярным, начал давать им всякие обещания, которые шли вразрез с
приказаниями строевого начальства. Тем самым недовольство этих
элементов в корпусе направилось против меня.

Вообще, этот период командования корпусом был для меня сплошным
кошмаром. Мое нравственное состояние ухудшалось еще тем, что началь-
ники штаба, а их у меня сменилось уже два, хотя и были уважаемые и дос-
тойные люди, тем ие менее, как великороссы, ие пользовались доверием
среди украинских масс. Приходилось самому разбирать все мелочи. Первый
из начальников штаба был полковник П.*, человек чрезвычайно способ-
ный, энергичный, до крайности самолюбивый, честолюбивый, видимо,
служил в штабах, где.начальство-не вмешивалось в дела, и поэтому все
делал сам. У меня же ему приходилось исполнять мои приказания; это ему
ие правилось, раздражало его, и па этой почве у меня с ним выходили
пререкания. Со своими подчиненными он почему-то не ладил. Мне каза-
лось смешным то раздражение, которое он проявлял, замечая, что ника-
кого успеха у комитетов ие имеет, тогда как ко мне они относились с
уважением. П. был приверженцем крайних социалистических взглядов. Я
же, во всяком случае, не сочувствовал всем новшествам в армии, например,
в вопросе о комитетах мы с ним совершенно расходились. Он считал, что
комитеты хорошее дело, а я па них смотрел как на величайшее зло, от
которого ие мог отделаться. Он действительно страдал, когда видел, какие
глупости творятся в комитетах, шел к ним и часто с ними спорил, а я
ничего путного-от комитетов и не ждал и потому старался все их бес-
смысленные постановления обезвредить, не входя с ними, в большинстве
случаев, в пререкания. П. возмущало, что комитеты-часто занимались
улучшением собственного благополучия, а меня это устраивало: пока они
просиживали целые заседания над вопросом, как добиться того, чтобы
члены комитетов могли ездить на автомобилях, которых, кстати, у пас
почти не было, я был доволен, так как они мне не мешали. В результате
комитеты П., социалиста и убежденного их сторонника, возненавидели, а
меня слушали. Меня П. почему-то считал аристократом, хотя я ему
никогда не высказывал своих политических убеждений, а в простоте
обращения со всеми даже мои злейшие враги не могут найти данных для

Пстин

«о

того, чтобы у коря ть меня в чванливости. Из-за всех этих мелочей он решил
перевестись в другой корпус. Как боевого помощника мне было его жалко,
как человека я его не жалел. В нем было что-то озлобленное, постоянное
какое-то недовольство, причины которому я найти не мог.

Заменил его полковник, впоследствии генерал, Сафонов, очень
симпатичный, толстый добряк. Его большинство офицеров в штабе
очень полюбило. Я с ним жил хорошо. Он терпеть не мог комитетов, и
потому все сношения с ними остались па мне. В нем был только один
очень крупный недостаток: он очень легко при мало-мальски сложной
обстановке терялся, но для меня в этой мирной обстановке это ие
являлось опасным. Я не решаюсь сказать это с полным убеждением, но
мне кажется, что бедный Сафонов погиб из-за этого своего недостатка.
Он всегда слепо исполнял все мои распоряжения, и мне очень было
жалко, сдавая корпус, расставаться с таким честным, добросовестным
работником.

Насколько, с одной стороны, разрасталась пропаганда не идти иа
фронт, настолько же с другой - беспорядки в частях усиливались. Они
были далеко не всеобщие, мне вполне ясно было, что зло не в солдатах,
а в окрестном населении, которое их подбивало. Бывали случаи, когда
части ие поддавались уговорам местных жителей, но все же в общем
картина была отвратительна.

Как известно, в ноябре Керенский пал, в Петрограде водворился
большевизм. Хотя у нас иа фронте он сразу не прививался, тем не менее все
элементы беспорядка сильно подняли голову. Я был в несколько лучших
условиях, благодаря командованию Украинским Корпусом, но в других
корпусах творилось нечто ужасное. В защиту своих украинцев скажу, что
те же прапорщики, которые испортили мне немало крови, определенно
стали против большевизма, скорее против большевизма российского,
потому что те беспорядки, которые у меня в корпусе происходили, мало
чем отличались от вакханалий, которые захватили всю Россию.

В начале второй половины ноября было окончательно приказано
выступить корпусу. В полках начались митинги, но па погрузку пошли.
Первоначально стали грузиться части 104-ой дивизии. Но тут прои-
зошло следующее: некоторые эшелоны входили в соглашение с ук-
раинскими железнодорожными комиссарами и направлялись ие в сто-
рону фронта, а в Киев. Таким образом были направлены два полка,
причем, кто давал распоряжения по дорогам о пропуске этих эшелонов,
несмотря иа расследование, произведенное штабом фронта, ие выяс-
нилось. Штабу моему приказано было двинуться с последними полками,
отбывающими из Меджибужья прямо иа фронт.

В местечке все было настроено уже более или менее больше-
вистски. Когда мы прибыли туда около 13-го ноября ночью, слышу,

стрельба, крики, бешеная скачка. Оказывается, погром, устроенный ук-
раинцами. Но слава Богу, силами штабной команды и некоторых частей
инженерного полка, расположенного в самом Меджибужье, удалось
его прекратить без кровопролития, хотя все еврейские лавки были
разгромлены. У меня, па счастье, сохранилась дивизионная унтер-офи-
церская школа, унтер-офицеры которой были вполне дисциплини-
рованными, и я мог решительно подавлять вспышки таких безобразий.
Но этот разгром Меджибужья, в связи с переходом власти к больше-
викам, был ярым показателем окончательно ухудшившегося положения.

В это время я начал получать телеграммы с распоряжениями
Крыленко⁷⁸. Главнокомандующий Володчепко ушел, его место вре-
менно занял генерал Стогов⁷⁹. 22-го я со штабом поехал грузиться.
Помню то отвратительное душевное состояние, которое мною овладело
в этот день. Я понимал, что корпус мой, теперь разрозненный, затертый
между другими частями, на фронте окончательно будет распропа-
гандирован. Фронта, собственно говоря, в это время уже ие было: окопы
все были брошены, все дерево уже давно вытаскивалось оттуда па
топливо. Были лишь части, скорее сборища солдат и офицеров, которые
стояли в ближайших от фронта деревушках и занимались митингами.
Положение начальства было самое дикое, да оно почти всюду от-
ставлялось комитетами и заменялось всякими проходимцами. Мне
рисовалась отвратительная картина того ближайшего будущего, кото-
рое предстояло пережить. По приезде па станцию Деражня я узнал, что
2-ой Гвардейский корпус, пройдя с фронта, как я уже выше говорил,
Подольскую губернию под предводительством агитаторши Бош⁸⁰, весь
сосредоточился у Жмеринки и что ходят слухи о том, что он соби-
рается идти иа Киев.

Я невольно призадумался над создавшимся положением, когда
даже некому стало защищать Киев от большевиков, и пришел к ре-
шению, что я к Крыленко па фронт не пойду, а двинусь энергично иа
Киев с тем, чтобы быть в состоянии преградить доступ 2-му Гвар-
дейскому корпусу в город.

Решение это мне далось нелегко. Мы с начальником штаба, гене-
ралом Сафоновым, гуляли по платформе. Поезд уже был подан, ждали
лишь его отправки. Я заявил Сафонову, что я корпус не веду иа фронт,
а решил пробиться на Казатин, Вапнярку, тем самым я ие дам 2-му
корпусу разгромить Киев. Сафонов, очень дисциплинированный гене-
рал, мне говорит: "Но как же, ваше превосходительство, мы же по-
лучили определенное приказание от главиоверха?"

-Да Вы, Яков Васильевич, бросьте, подумайте, кто теперь главиоверх!

- Да, верно-то верно, по все-таки...

Несмотря иа всю нелогичность заявления Сафонова, мне и самому

трудно было ослушаться данного мне приказания, хотя бы такого
господина, как Крыленко, ио все же главиоверха, настолько у нас,
военных, привито чувство необходимости исполнения приказаний на-
чальства. Помню, как трудно было мне решиться, ио я все-таки стоял
иа своем, понимая, что, идя па фронт, я ничего ие сделаю и окон-
чательно сведу корпус иа пет, а тут я могу принести реальную пользу.
Я немедленно позвал украинского комиссара и, рассказавши ему задачу,
спросил его, может ли он мне помочь вытянуть мой корпус на Казатин.
Он согласился с восторгом и поступил в мое распоряжение. Это был
прекрасный человек по фамилии Шоппа, энергичный, преданный делу
до самозабвения, чрезвычайно находчивый, ярый украинец в хорошем
смысле и ненавидевший большевиков, ои мне был очень полезен. С
места он дал распоряжение по линии, паровоз в моем вагоне перецепили
на другую сторону. Из предосторожности, я свой корпусный комитет,
чтобы он не мешал мне, посадил во второй штабной поезд.

Погрузил всех и все, что мне в то время не было нужно, и отправил
их, не меняя маршрут, па фронт. Сделал это я, так как боялся, чтобы
комитет не пересилил и не начал бы агитировать, чтобы мы шли в самый
Киев, а ие останавливались в Казатине. В то время мой хороший
председатель корпусного комитета ушел, а его заменил какой-то без-
вольный, глупый прапорщик, по фамилии Головинский, который яв-
лялся игрушкою в руках всяких демагогов.

И вот, на следующий день, 23-го ноября, мы начали прорываться на
восток. Тут ко мне посыпались телеграммы самого убийственного
свойства от Крыленко и его сподвижников. Меня он предавал рево-
люционному трибуналу, отрешал от должности, чуть-ли не предавал
публичной анафеме. Бедный Сафонов ужасно волновался, все меня
спрашивал: "Что с нами будет?" Стогову, очень приличному человеку
и хорошему генералу, я посылал донесения в самой корректной форме,
он молчал, видимо, не зная, что ему со мной делать.

Одновременно с этим я послал телеграмму в Киев Украинскому
Войсковому Секретариату, в которой, указав на ту задачу, которую я взял
иа себя, просил их сговориться со Стоговым, чтобы я был передан в
распоряжение Секретариата для защиты Киева. Но ответа ие получил. С
величайшими затру/ц гениями, с остановками по несколько суток иа
маленьких станциях, с продолжающимися проклятиями Крыленко, я,
наконец, через 8 суток добрался до Казатина, прочно его занял, и тут
только получил телеграмму от Пеглюры, что я передан в распоряжение
Генерального Украинского Секретариата и что иа меня возложена вся
оборона правобережной Украины с подчинением всех частей (украинских
и иеукраинских), с передачею в мое распоряжение Сечевого Украинского
Корпуса, выделенного из 6-го корпуса⁸¹.

Я немедленно занял всю линию от Гневани до Казатипа частями
153-ей дивизии, а также линию Шепетовка - Вапнярка - Казатин. Оче-
видно, мое решение было правильное, и это мне удалось. Уже через два
дня после того, как я занял Казатин, из Жмеринки начал двигаться 2-
ой Гвардейский корпус по направлению Киева, 4-го или 5-го декабря
тронулись два эшелона Волынского полка, чистейшей воды больше-
вики. Я двинул навстречу им Стрелковый Украинский дивизион и ко-
манды добровольцев железнодорожников, и в ту же ночь в балке, нев-
далеке от Винницы, волыпцы были захвачены врасплох, обезоружены,
немедленно посажены в поезда и направлены иа север, в Великороссию.
Части, находящиеся в тылу и оказавшиеся большевистскими, были
также обезоружены. В Казатиие комиссар, очень энергичный и стре-
мящийся к порядку человек, просил меня избавить его от кавалер-
гардов, которые вместо того, чтобы охранять станцию, грабили ее. По
произведенному мною подсчету выяснилось, что они в течение месяца
присвоили себе всякого добра более чем па 300000 рублей. Как мне ни
было тяжело, прослужив свою молодость в Кавалергардском полку⁸²,
я приказал два казатииских эскадрона расформировать и водворить их
на север.

Эшелоны Кексгольмского полка, кажется, подверглись той же са-
мой участи. Вообще, я без всякого преувеличения могу сказать, что
если большевики появились в Киеве лишь 21-го января 1918 года, а ие
в ноябре, то причиною тому мой Корпус, который занял указанные выше
железные дороги и решительно противился появлению вооруженных
частей большевистского направления на этой линии.

Чем больше я живу, тем более убеждаюсь в том, насколько оценка
деятельности различных лиц начальством и общественным мнением
несправедлива. Я наблюдал это явление и по отношению к другим, и иа
себе испытал ие раз. Хотя бы по отношению к себе: и в мирное время, и
особенно за время, проведенное мною в войнах, я часто получал
отличия, меня хвалили за дела, которым я лично не придавал никакого
значения, в то время как за действительно удачные решения, где
требовалось и присутствие духа, и сметливость, а главное, где это
удачное решение помогло общему делу, мне ие только ие говорили
спасибо, но бывали даже случаи, когда давали выговоры. Я совершенно
не хочу сказать, что я считаю себя обиженным, обойденным похвалою
начальства или общественного мнения, наоборот, в этом отношении, без
всякого желания рисоваться своими добродетелями, я утверждаю, что
слишком награжден и орденами, и похвалами, ио я просто констатирую
факт, что награды, будь то начальство, дающее ордена, или общест-
венное мнение, воспевающее в прессе всевозможные панегирики дан-
ному лицу, далеко не есть докательст во, что именно это лицо дейст-

вителыю отличилось или что подвиг, совершенный им, наиболее зас-
луживает похвалы из всей той работы, которую он совершил на пользу
обществу или Родины. За мою жизнь было несколько таких случаев.
Хотя бы один эпизод иа Дубиссе в 1915-ом году, во время командования
3-ей дивизией⁸³. Положение было очень трудное, мои части, стоя на
фланге общего боевого порядка корпуса, дрогнули. Я перешел с одним
полком в контратаку, некоторые части примкнули ко мне, и я
восстановил порядок и перешел в наступление. Дело было не крупное,
ио все же начавшееся беспорядочное отступление могло грозить ги-
белью не только моим войскам, по и крупным частям пехоты, иа фланге
которой я стоял. Покойник Ораповский⁸⁴ и еще начальник штаба
Залесский, оба, чтобы там ни говорили, все же выдающиеся генералы,
не только спасибо не сказали, по еще вечером за какие-то пустяки я
получил от них выговор. Так бывало часто. То же самое и в данном
случае: не прими я быстрого решения, 2-ой Гвардейский корпус
оказался бы в Киеве еще в ноябре. Настроение же у него, под командой
знаменитой Бош, было далеко не из миролюбивых, а, между прочим, мне
пришлось потом ие раз за эти мои действия от некоторых лиц слышать
критику.

Для меня этот период моего пребывания с корпусом был очень
тяжел в смысле работы, ио доставлял нравственное удовлетворение,
так как я видел, что приношу пользу. Кстати, с момента отбытия
корпуса из Меджибужа и движения па Казатин все комитеты затихли,
вся пропаганда в первое время тоже прекратилась. Части жили в
вагонах, даже не в теплушках, так как Киев ие давал нам печей, и,
несмотря иа стужу, никакого ропота ие было. В особенности в первое
время все беспрекословно исполняли мои приказания и очень охотно
вступали в бой с большевиками.

Весь штаб мой с места был отправлен в Белую Церковь, я ездил в
вагоне по линиям и руководил частями, но главное мое местопре-
бывание было в Казатине. Безоружных солдат мы пропускали в поездах,
стараясь последние ие отправлять иа Киев. На станции я имел возмож-
ность наблюдать безобразнейшие сцепы среди этого контингента сол-
дат. Порядок ие нарушался лишь иа станции, занятой моими частями,
ио стоило отойти в местечко, чтобы иметь возможность убедиться, до
чего русский солдат, при всех его положительных качествах, может
терять человеческий облик, когда он чувствует, что все, что бы он не
предпринял, сходит для пего безнаказанно.

На станции Казатин я был на съезде вольных казаков Берди-
чевского уезда и увидел, насколько местное население интересовалось
установлением этой организации. Этот съезд напомнил мне о том, что
пора уже и мне выяснить свое отношение к казачеству, и я решил при

первой возможности поехать в Белую Церковь, где, кроме моего штаба
во главе с генералом Сафоновым, находилась также учрежденная нами
Генеральная Казачья Рада под предводительством Полтавца. Во время
моих скитаний по железнодорожным линиям правобережной Украины
я убедился в той громадной работе, самоотверженности и действи-
тельной любви к Украине, которую проявляли все железнодорожные
служащие-украинцы. Я не хочу умалять работы служащих других
национальностей, но скажу, наибольших противников большевизма я
встречал среди украинцев; они соглашались иа самые рискованные
предприятия, лишь бы ие дать большевикам усилиться, и часто это
делали с большой опасностью для жизни. Таким образом действовали
и украинцы-телеграфисты, у всех у них был громадный подъем духа.

Тогда же я имел дело с знаменитым институтом железнодорожных
комиссаров. Этот институт, учрежденный Центральною Радою, далеко
не привлекал наиболее культурные силы из числа железнодорожных
служащих (званий и степеней я ие знаю), ио по чистой совести скажу,
что в тот период революции для борьбы с большевизмом эти украинские
комиссары были очень полезны. Как это там случилось, я подробно не
могу объяснить, так как в то время меня в Киеве не было, ио фак-
тически вся железнодорожная власть была у них в руках, и распо-
ряжались они иа линиях по-диктаторски. Что делала нормальная,
законом установленная власть в конце 1917-го и в начале 1918-го годов
иа железных дорогах Украины, все эти управляющие, инженеры всяких
наименований и степеней, я не знаю.

Этот институт железнодорожных комиссаров впоследствии навле-
кал на себя сильную критику правительства. Считалось, что с уч-
реждением гетманства, т.е. с введением более нормального порядка, эти
комиссары должны были быть немедленно удалены со своих мест.
Бывший министр Бутеико⁸⁵, находившийся всецело в руках небольшой
кучки узких украинцев, не хотел их увольнять и только благодаря моим
неоднократным настойчивым требованиям постепенно их смещал.

Что их необходимо было уволить летом 1918-го года, в этом для
меня не было никакого сомнения, потому что, насколько эти люди были
полезны в период большевистского нажима, во время полной анархии,
когда они со свойственной им энергией молодости и самоотречения
боролись за Украину, а Украина того времени была единственной но-
сительницей идей хоть какого-нибудь правопорядка, то эти же люди,
когда за время гетманства усилилась идея украинской государствен-
ности, привыкнув самочинно распоряжаться па дорогах, установив
контроль за другими служащими, часто отдавая распоряжения, вре-
дящие железнодорожному делу, благодаря отсутствию у них спе-
циальных знаний, были настолько уже ие нужны, что институт их под-

95

лежал упразднению. Но я все-таки считал, что с этими элементами,
безусловно принесшими большую пользу в свое время, необходимо было
считаться, нужно было хорошо их пристроить, иначе ясно, что все они
перейдут в лагерь врагов правительства, как впоследствии и оказалось.
Одна из главных причин удачи петлюровского восстания была под-
держка его железнодорожными служащими, потому что г*се бывшие
железнодорожные комиссары пошли с ним.

Постепенно район моей деятельности расширился. Бои у Вапнярки,
у Гиевапи, у Шепетовки, у Ново-Копстаитиновки в конце ноября и
декабря всюду были успешны. Мы действовали энергично. Положим,
что и большевики того времени гге представляли таких убежденных
разбойников, как их преемники, красногвардейцы настоящего времени.
Десятки поездов обезоруженных нами частей были отправлены в
Великороссию. В переговоры с ними гге вступали. Я запрещал это
делать, так как знал, чем обыкновенно кончаются такие переговоры.

В начале декабря мне нужно было поехать в Бердичев для свидания
с комиссаром фронта Певпым⁸⁶, чтобы переговорить о прибывших
частях 6-го корпуса. Приехав в Бердичев, я вспомнил, что здесь на-
ходится штаб главнокомандующего и что мне необходимо зайти предс-
тавиться главнокомандующему, генералу Стогову. Меня несколько
смущало, как Стогов и его штаб ко-мне отнесутся после того, как я
фактически и все же самовольно ушел из их подчинения, и ожидать,
что эта встреча будет приятной для меня, ие было основания. Каково
же было мое удивление, когда, едва я вошел в штаб, как был встречегг
генерал-квартирмейстером Петипым, который воскликнул: "Вы наш
спаситель!" Предложил оказать помощь, заявив, что он все готов
сделать, и добавил: "Мы здесь можем служить только благодаря Вам".
Я приободрился и отправился к Стогову. Последний отчаянно бранил
большевиков.

12-го декабря ко мне в Васильков приехал представитель от казаков
приветствовать меня от Казачьей Рады. В тог же день я отправился в
Белую Церковь, где находился мой штаб, и прибыл туда вечером.
Полтавец завел уже там полный внешний порядок. На станции был
выставлен почетный караул. К моему удивлению, этот караул был
прекрасно одет и в порядке. Оказалось, что Полтавец сформировал
отдельную сотню, хотя собирал он аммуницию с бору да с сосенки, но в
общем люди были всем обеспечены. Сотня эта называлась атаманской.

Я сообщил Полтавцу, что приглашен жить в Александрии у
графини Брапицкой, у которой, я полагал, мне отведут во флигеле где-
нибудь скромное помещение и что, никого ие повидавши, буду в
состоянии скорее лечь спать. Каково же было мое удивление, когда,
подкатив ко дворцу па автомобиле, высланном за мной графиней

Браницкой, мне сообщили, что дочь ее, княгиня Радзивилл, меня ждет.
Войдя в зал, я был поражен тем парадным видом дам и мужчин, которых
я там застал. Все дамы в полуоткрытых платьях с драгоценностями,
мужчины во фраках и смокингах.

Оказывается, что они ждали моего приезда и мне устроили нечто
вроде встречи. Я был очень смущен, во-первых, после трехнедельного
пребывания во всяких вагонах с клопами я был грязей, как только
можно быть грязным от таких путешествий, когда у пас даже умы-
вальника не было в вагоне, а приходилось часто мыться на дворе; во-
вторых, я прекрасно понимал, что вся эта встреча делалась ие мне как
определенной личности, а как человеку, от которого ожидали, что он
их спасет, и что теперь, раз он приехал, можно быть как у Христа за
пазухой. Последнее особенно меня смущало потому, что если части пока
еще дрались с большевиками, это совершенно не означало, что, попав в
Белую Церковь, они будут защищать имение графини Браницкой. Со
мной были чрезвычайно любезны, и я продолжал чувствовать, что эта
любезность была результатом того мнения, что во мне видели чуть ли
не спасителя, который сохранит этим людям все их достояние. Я
старался им объяснить, как они жестоко ошибаются, возлагая па меня
такие большие надежды, что я настолько мало верю в этом отношении
моим частям, что решил в Белую Церковь ввести как можно меньше
войск, что у меня всего тут будут два батальона 1-го Украинского
полка⁸⁷, да и те я при первой возможности переведу куда-нибудь в
другое место. Но убеждения эти мало действовали. Помню, что я даже
советовал хозяевам уехать в более верное место. Но семья Радзивиллов
не верила.

К каждому обеду и завтраку все являлись нарядные, все были
веселы, довольны и верили, что ничего не произойдет, что все обойдется
благополучно. Все это было весело и мило, по несколько напоминало
мне пир во время чумы.

Я наладил свой штаб, связался юзом со всеми большими узлами. Это
дало мне возможность несколько дней остаться в Белой Церкви. В это
время я ближе подошел к казачьему вопросу и тогда же впервые убедился,
насколько эта идея пользовалась сочувствием среди некоторых частей
населения, и видел ходоков, приезжавших в Генеральную Казачью Раду из
Полтавской, Екатеринославской и Херсонской губерний.

Полтавец организовал дело с теми скудными средствами, которые
у него находились, довольно хорошо. Всего было тысяч 20, собранных
с бору да с сосенки, плюс ничтожные по 50 коп. с казаков. На эти деньги
содержались библиотека, целый небольшой штат агентов, кроме тою,
казачья сотня. Конечно, для нее приходилось прибегать к дополни-
тельным средствам, главным образом помогала гр. Браиицкая, ио ду-

маю, что тут не обходилось без контрибуций, налагающихся на евреев,
хотя определенных данных на это не имею.

Сотня эта мало имела смысла, ио организация казаков, как я уже ранее
указывал, имела в то время большое значение, поэтому я всячески налегал
иа то, чтобы иа местах закладывались сотни, причем было обращено особое
внимание иа тог контингент, который туда записывался.

Через несколько дней, отдохнув в гостеприимной Александрии, я
выехал снова иа линию, или па внутренний свой фронт, как в то время
называлась линия Шепетовка - Казатин - Вапнярка, которую оборо-
няли мои части, взял с собою Полтавца и Зелепевского.

О последнем скажу несколько слов, так как он впоследствии своею
близостью непосредственно ко мне сыграл некоторую роль в Киеве.
Уже немолодой человек, умный, ловкий, чрезвычайно большой лю-
битель выпить и хорошо поесть, сердечный помещик, прокутивший все
свое состояние, много путешествовал, говорил иа всех языках, большой
лентяй, но за все свое пребывание около меня трогательно заботился
обо мне. Я лично терпеть ие могу все житейские мелочи и предпочитаю
от удобств отказаться совершенно, лишь бы не думать о них и не
заниматься их добыванием.

Зелепевский в этом отношении был для меня, как нянька.

Впервые я его увидел дежурным офицером па телефоне в штабе
корпуса, где он страшно путал, я иа него из-за этого обратил внимание.
Мне сказали, что это интересный человек, и я с ним познакомился.
Потом, ие знаю как, он был прикомандирован к штабу и заведовал
нашей столовой. Это дело оказалось его настоящим призванием. Он в
самых сложных условиях умудрялся кормить пас великолепно, затем
уж так и пошло. Когда мне приходилось куда-нибудь отдаляться от
штаба, тогда хозяйственную часть брал иа себя Зелепевский. Потом уж
он постоянно был со мной. Со времени моего гетманства был моим
адъютантом и проявлял ко мне в трудные минуты много сердечности.

ІТтак, я с Полтавцем и Зелеиевским 18-го декабря 1917 года снова
пустился в скитания по линиям. Части, в большинстве случаев, жили в
отвратительных условиях, в сильную зимнюю стужу они находились в
нетоплеппых вагонах. Как я пи хлопотал, ио решительно ничего не мог
добиться из Киева. Мне это даже показалось подозрительным: ие же-
лает ли Секретариат, видя мои успехи, добиться того, чтобы у меня
Корпус при таких условиях начал бы безобразничать. И, действительно,
в то мое посещение частей я заметил уже совершенно другое наст-
роение. Пошли снова комитетские заседания, люди уже находили, что
пора ехать в Киев, или другое какое-либо место, отдыхать. Начальники
дивизий и командиры полков проявляли настроение далеко не бодрое,
чуя, что все снова пойдет по-старому, как в Меджибужье.

Между тем большевистское правительство объявило поход на Ук-
раину⁸⁸. В то время, как я командовал войсками па правобережной Ук-
раине, вся левобережная оборона была поручена полковнику Капкану.

На Украину производился нажим с обеих сторон. Видя, что условия, в
которых живут мои части, плохи и что в зависимости от этого и их ду-
шевное настроение заметно ухудшается, я решил воспользоваться воль-
ными казаками и разослать грамоту в Звенигородский и Бердичевский
уезды. В ней я объявил добровольный призыв казаков.

Они меня интересовали как помощь, а кроме того, я очень хотел в
действительности видеть, что они из себя представляют как элемент
боевой и что за политическая у них фигура.

Действительно, через несколько дней они откликнулись па мой
призыв, и несколько сотен явилось из Звенигородки в Винницу, куда я
их направил цля прикомандирования к 610-му полку. Как элемент
боевой они оказались хорошими, по во главе, кажется, Смел я некой
сотни находилася темнейшей воды личность, некто Водяной⁸⁹, чрез-
вычайно энергичный, ио безусловно нечестный человек. Вообще, я
убедился, что из казачества только тогда, может, что-нибудь выйдет,
когда во главе будет ие выборное, а поставленное мною начальство. В
этом направлении я и повел дело. Только в Виннице я знал о той
колоссальной агитации, которую старались вести большевики 2-го
Гвардейского корпуса среди моих частей. Я-послал тогда телеграммы в
Киев и во все украинские национальные общества, просил их прислать
мне людей, которые могли бы вести контрагитацию, по Киев остался
глух к моим просьбам. Тогда я решил лично съездить в Киев.

По приезде, еще на станции, я узнал, что Петлюра ушел, вместо
него военным министром стал Порш⁹⁰, о котором я тогда еще понятия
ие имел/Главнокомандующим всеми силами иа Украине был Капкан,
последнее меня взорвало. Я уже знал, что предназначается глав-
нокомандующий, находил это необходимым для объединения всех
наших действий и слышал, что на эту должность предназначается
генерал [...]⁹¹, талантливый инспектор артиллерии 6-го корпуса, боевой
генерал, известный своими работами по массировании артиллерии. Я с
ним встречался иа войне. Он мне нравился, и хотя он был моложе меня
и чипом и по командовании крупными частями, я с его назначением
вполне примирился. Но Капкан, какой-то преподозрительный авантю-
рист, с очень нелестной репутацией насчет денежных вопросов за время
его службы в Ораниенбаумской офицерской школе, - с этим назна-
чением я согласиться не мог.

Приехав в Киев, я также постарался собрать сведения, кто такой
Порш. Оказывается, что это по профессии присяжный поверенный,
исключенный за всякие неблаговидные проделки из сословия адвока-

оо

тов, вместе с тем имевший, по слухам, какие-то отношения с немцами.
Умный, большой нахал. Я поехал к нему и заявил, что если мне не дадут
все по списку, который я тут же представил, для поддержания корпуса
в порядке, я прошу меня освободить от командования корпусом. Порш
имел чрезвычайно надменный вид, видимо, ничего в нашем деле ие
понимал и ни иа одно мое законное требование ие дал мне положи-
тельного ответа, хотя для меня было ясно, что при желании возможно
было это сделать.

Я понял, что тут играла роль моя личность и боязнь того воз-
растающего значения, которое я приобрел в украинских частях. Сооб-
разив это, я вышел в другую комнату и тут же написал рапорт об моем
отчислении от командования корпусом с предписанием временно всту-
пить в командование начальнику 104-ой дивизии генералу Гандзюку, и
ушел. В тот же вечер я поехал обратно в Белую Церковь, куда и прибыл
на следующий день, было это, кажется, 26 декабря.

В Киеве тогда же я познакомился с неким доктором Луцепко⁹².
Полтавец выставлял мне его как одного из крупных организаторов
Казачества па юге Украины, в Одессе. В первое время он действительно
что-то сделал. Так как людей у меня совершенно не было, я хотел
поближе его узнать и пригласить его в Белую Церковь, где, кстати, в
тот же день в здании Белоцерковской гимназии я открывал съезд
представителей от различных сотен.

Луцепко показался мне идеалистом, желавшим в наше время воз-
родить полностью старое казачество и всю Украину перестроить на
казачий лад. Он был каким-то фанатиком, ненавидевшим все русское,
хотя это не помешало ему дослужиться в России, будучи военным
[врачем], до чипа надворного советника. В денежном отношении чест-
ный, ио недалекий, чрезвычайно честолюбивый, хотевший во чтобы то
ни стало играть первую скрипку. Судьба потом надолго свела его со
мною, и я убедился, что не ошибся в своей первоначальной оценке.

Я пошел иа съезд. То, что мне нужно было и что удалось до тех пор
создать, оказались две совершенно различные вещи. Я хотел создать
оплот государственного порядка из казаков, а, несмотря на слышав-
шиеся осуждения большевиков, при докладах с места видел, что
действия некоторых сотен мало отличались от тактики большевиков в
смысле захвата чужого имущества. Была какая-то наивность во всех
этих докладах. Люди думали, что делают политическое дело. Док-
ладывали, например, что захватили па каком-то конном заводе для
своей сотни всех чистокровных жеребцов, в другом месте захватили для
сотни помещение какого-то завода, так что завод не мог работать. Ясно
было, что начальники никуда не годились, да стоило только посмотреть
иа их лица, чтобы сразу понять, что люди эти совершенно ие подходили

100

для той работы, за которую они взялись. И Луцепко в разговоре со мной
потом согласился, что такой способ выборного начальства ие даст нам
здорового и полезного казачества.

На съезде Луцепко тоже выступил, пи к селу, ни к городу, с пред-
ложением дебатировать вопрос самостийности Украины. Съезд в тот
же день закончил свои заседания, и я решил, сдавши корпус, ехать в
Киев и там окончательно выяснить, будет ли Казачья Рада признана
Центральною Радою и тогда уже официально действовать, создавши
целую стройную организацию, по в случае непризнания ее я решил
попробовать действовать за свой страх, ио радикально изменив всю
систему назначения начальников, и для этого я хотел в Киеве набрать
подходящих офицеров-украинцев и организовать инструкторскую шко-
лу, а затем уже вышедших из этой инструкторской школы распределить
по сотням. Они же и являлись бы нашими агитаторами.

Декабря 29-го я сдал корпус Гаидзюку. Сафонов остался началь-
ником штаба. Я предчувствовал, что из комбинации этих двух лиц
ничего путного ие выйдет. Оба прекрасные люди, Гандзюк - настоящий
герой, по оба это были начальники, привыкшие исполнять, по вык-
ручиваться из сложных положений они не умели. Оба этих честных
генерала, судя по всем отрывочным сведениям, которые я имел, погибли
на своем посту, растерявшись перед кучей большевиков.

Того же дня, 29-го, штаб корпуса устроил мне прощальный ужин.
Очень сердечным было мое прощание с людьми, с которыми пришлось
много пережить, большинство из них были прекрасные люди. В тот же
вечер я с Полтавцем уехал в Киев, где остановился в той же гостинице
"Универсал".

В Киеве работа кипела. Поняв, что с министерством дела не сла-
дишь, так как оно, не желая нас признавать, создало особый казачий
отдел, во главе которого оно поставило некоего прапорщика Певного,
старавшегося всячески дискредитировать пашу организацию и разда-
вавшего оружие всевозможному сброду, который потом действовал
якобы под нашим флагом, несмотря иа то, что я предлагал вести
точный учет казаков и ввести для приема особый порядок поручи-
тельства. Кроме того, я считал необходимым назначить начальником
козачьего отдела Василия Васильевича Кочубея, человека вполне оп-
ределенных взглядов в смысле необходимости вводить порядок, а ие
анархию.

Поняв такое отношение министерства, я решил действовать само-
лично. Для этого прежде всего устроил нечто вроде вербовочного бюро
офицеров. В этом деле мне много помогал полковник Каракуцца,
георгиевский кавалер, украинец. Начальником инструкторской школы
я назначил штабс-капитана Секрета⁹³, тоже украинца. Всем этим

101

людям я точно растолковал их дело. Наш первый набор офицеров не-
медленно начался.

Затем мне пришлось обратить особенное внимание на организацию
казачества в Полтавщиие. Там эта организация появилась уже срав-
нительно давно. В Полтавщиие, главным образом, действовали Сахпо-
Устимович⁹⁴ и Милорадовичи. Александр Сахио-Устимович примкнул
к нашей Казачьей Раде и собирался действовать совместно с ггами.
Киевский полк, т.е. набранный в Киевском уезде, был сравнительно
многочисленный. Во главе его стоял некий Павлюк, галичанин. Этот
Павлюк был самостийником, но все же не фанатического толка. Он мне
сначала понравился, казался энергичным человеком, много говорил о
своих подвигах в борьбе с большевизмом. Полк у пего, по беглому
впечатлению, производил вид части, которая может пригодиться.
Только не хватало обмундирования и снаряжения.

Этот же Павлюк позвал раз меня на заседание самостийников. Я
пошел. Происходило оно па квартире одного из Макарепков⁹⁵. Был там
и его чахоточный брат-солдат, который в Меджпбужье приезжал ко
мне, несколько украинских старшин-офицеров из частей Капкана,
генерал Греков⁹⁶, Павлюк, Полтавец, я и еще Остапенко, кажется,
присяжный поверенный. Эти самостийники мне несколько нравились
тем, что их социальная программа была правее остальных партий, кроме
того, они были сторонниками безусловного порядка в армии. Они
почему-то считали, что казачество должно идти с ними, и с этой целью
я, вероятно, и был приглашен. Ничего па этом заседании особенно
интересного не было, главным образом, они обсуждали вопро о необ-
ходимости добиться смены Порша, по выдвигали они, по-моему,
совершенно неподходящего кандидата, некою капитана Болбочапа⁹⁷,
который тут же присутствовал. Я только раз был у них. Они мне
показались неинтересными болтунами, фанатиками, совершенно гге
считающимися с реальными условиями. Вероятно, и я им особенно ие
поправился.

В первых числах января 1918 года произошло мое знакомство с
французами. Еще па фронте, когда я командовал корпусом, у меня были
французские летчики, и я был знаком с некоторыми из них. Затем,
позже, в Меджпбужье, ко мне приезжал часто французский офицер
погостить, а я, пользуясь тем, что в Проскурове, недалеко от пас,
стояли французские ангары, посылал туда школу прапорщиков
осматривать их. Порядок, который они там наблюдали, благотворно
действовал па молодых офицеров. Кроме этого, мне было известно, что
французская миссия более или менее интересовалась мною, считая меня
хорошим генералом. Помню, они хотели непременно иметь копии с моих
докладных записок, представленных мной в военное министерство по

поводу реорганизации армии. Знаю, что Василий Васильевич Кочубей,
который имел способность всех знать, ходил к ним, и они заставили дать
перевод с этих докладных записок, с моего, конечно, разрешения. Те-
перь же я сблизился с французской миссией и ее главой, генералом
Табуи (Tabouis)⁹⁸, вот по какой причине: в это время уже чувствовался
разлад в Центральной Раде; соц.-демократы проваливались, брали верх
соц.-революционеры, анархия иа местах все более увеличивалась, рас-
терянность перед большевиками была полная, ио главное, ходили неоп-
ределенные слухи о заключении сепаратного мира па всевозможных
невыгодных условиях, причем называли много лиц из Рады, в том числе
и Порша, принимающих большое участие в этом деле.

Для противодействия большевикам были войска не только украинс-
кие, по польские и чехословацкие, ио ие было никакого объединения в
действиях, а главное, во главе украинских войск стоял Капкан, который
совершенно ие мог справиться с этой задачей. Я был убежден, что если
не примут решительных мер, Киев будет занят большевиками. Я уже
послал оружие па свой собственный риск некоторым организациям
казаков, например Милорадовичу, в Полтавской губернии и др., ио это
была капля в море из того, что нужно было сделать. Мне и казалось,
что если войти в соглашение с генералом Табуи [Tabouis], который,
кстати, более или менее распоряжался польским корпусом⁹⁹ и чехос-
ловаками¹⁰⁰, так как последние были от него в денежной зависимости,
и если примкнуть сюда некоторые из украинских частей, которые
хотели идти ко мне, можно было бы, не разгоняя пока Рады, так как
внутри ее было полное несогласие и она сама стремилась, под страхом
большевистской опасности, признать любую власть, лишь бы она была
украинской, объявить нечто вроде диктатуры, а уже потом видно бу-
дет, что делать. Когда я решился действовать, тем же Василием Ва-
сильевичем Кочубеем было устроено мне свидание с генералом Tabouis
и комендантом Vagncux. Сначала я отправился к ним, где-то около
Левашевской у них была канцелярия, потом дня через два я был
приглашен ими обедать в "Континент аль". Tabouis и Vagncux внима-
тельно меня выслушали, кое-что записали, соглашались со мной, ио
как-то не шли навстречу, т.е. все время оставались в области общих
разговоров, а я хотел перейти сразу к делу. Время ие ждало, и необ-
ходимо было войти в соглашение с поляками и чехословаками, что
далеко ие было так легко. В результате я думал, что из этого ничего
не выйдет, и в течение нескольких дней больше уж об этом деле не
вспоминал. Свидания эти происходили 2-го-З-го января. В это время ко
мне приходила масса всякого народа: офицеры, помещики, общест-
венные деятели, просящие защитить их. Петлюра тогда тоже ходил ко
мне, ему все хотелось организовать особый отряд из Козаков для

выдвижения в сторону Полтавы, что ему более или менее удалось, так
как через несколько дней он был назначен кошевым атаманом Пол-
тавского коша¹⁰¹ и с остатками этого коша принимал, не без успеха,
участие в делах у Арсенала в памятные январские дни 1918 года. Ка-
заков в то время я ему положительно дать не мої, не из-за нежелания,
а просто потому, что в Киеве, кроме Павлюка, других казаков не было.
Он иа меня, как мне передавали, за этот отказ обиделся. Кроме этих
лиц, ко мне заходили представители различных организаций. Тогда в
Киеве играл роль полк, набранный из рабочих киевских фабрик, ко-
торый был антибольшевистским и украинским, заправлял им некий
Ковенко¹⁰², человек энергичный. Ковепко в начале гетманства ко мне
часто приходил и хотел всегда, по его словам, вести усиленную борьбу
с большевиками. Ковепко заведывал Арсеналом, где было за время всех
киевских восстаний гнездо большевизма, ио одновременно с этим, по
словам начальствующих лиц, он сам готовил восстание против меня.
Так ли это или нет, я не знаю. В то время Ковенко хотел соединиться с
нами, того же хотел также и глава Елизаветградской козачьей рабочей
организации, очень многочисленной. Он тоже приезжал ко мне, и у нас
было несколько заседаний, по по мере выяснения вопроса, я заметил,
что паши точки зрения по всем пунктам различны, поэтому я мягко
отклонил. Приходила масса деятелей старого режима узнать, в чем
дело, и просить места, но скоро уходили, когда я им указывал, что
единственное место, которое я могу предложить, это организовать из
хлеборобов падежные отряды и с ними идти бить большевиков. Явля-
лись также и генералы. Среди них особенно жалел я бывшего глав-
нокомандующего Западного фронта, Балуева¹⁰³.

Приходили коннозаводчики просить дать им охрану. Я помогал,
чем мог, по у меня только начиналось дело, предстояла большая работа
прежде, нежели я с уверенностью мог бы сказать, что те люди, которых
я пошлю, действительно принесут пользу. Тогда я еще больше верил в
людей, потом пришлось убедиться иа фактах, насколько революция
приняла у нас уродливый характер, главным образом тем, что подейст-
вовала растлевающе на массы в нравственном смысле, и это отразилось
не только на лицах низшего сословия, по и иа интеллигенции и высших
классах. Тогда же мне князь Виктор Сергеевич Кочубей прислал со
своею рекомендательною карточкою некоего Копюшеико-Сагайдач-
ного. Он сообщил мне, что он украинский помещик Харьковской гу-
бернии, организовал казаков в Харьковщиие, был где-то украинским
комиссаром, но одновременно с этим принадлежал, я это потом узнал,
к каким-то правым организациям¹⁰⁴. Также у меня появился его друг,
Гижицкий¹⁰⁵, который потом вместе с Коиюшенко сыграли такую
большую роль в перевороте 29-го апреля. В то время они просили лишь

оружие для тех частей, которые они, якобы, организовали, и казались
мне мало интересными и бледными типами. Явился также Сергей
Константинович Моркотуп^. Его осведомленность меня поразила. Он
занимал место начальника железнодорожной милиции и заседал в
Главном управлении Юго-Западных железных дорог, был великолепно
ориентирован во всех вопросах, волновавших в то время не только Киев,
ио и всю Украину.

Моркотун - украинец, но чрезвычайно умеренных взглядов, обра-
зовал общество Молодой Украины из интеллигентных молодых людей,
прекрасно знал французскую миссию, постоянно у них бывал и, видно,
пользовался их доверием. При всем этом лично был состоятельным
человеком, обладал домом с громадным садом на Большой Влади-
мирской, что даже для меня представляло некоторое значение, так как
я считал, что состоятельные люди все же несколько гарантированы от
желания незаконно присвоить себе деньги, которые им даны для опре-
деленного общественного дела.

Моркотун много путешествовал и в этом отношении отличался от всей
той малокультурной среды украинцев, в которой мне приходилось вра-
щаться. Особенно меня к нему располагало то, что его покойный отец был
другом моего опекуна и дяди, генерала графа Александра Васильевича
Олсуфьева, которого я очеш> уважал. Моркотун ко мне в эти дни приходил
часто. Я ему рассказал про свой план совместной работы с французами,
поляками, чехословаками. Он ничего мне ие ответил, по через день
сообщил, что французы очень просили меня зайти к ним, где будут и
представители польского корпуса. Свидание было па конспиративной
квартире, так как украинские власти Центральной. Рады следили за
французами и за мною. Так, например, свидание после обеда с генералом
Tabouis, как мне передавали, было известно всем в Генеральном Сек-
ретариате. Очевидно, что в "Коитииептале" лакеи состояли на службе у
тогдашней милиіціи. Vagncux, правая рука генерала Tabouis, принял меня
очень любезно. Тон был уже другой, в духе решимости что-нибудь
предпринять, но тут оказалось, что поляки ие так уж в руках французов,
как я полагал. Дело в том, что я требовал от них, чтобы корпус их,
находящийся между Минском и Гомелем, спустился первоначально в район
Ворожбы, Конотопа, Бахмача, они же стремились на правый берег Днепра,
что меня совершенно не устраивало, так как, во-первых, большевикам с
востока все доступы оставались открытыми, во-вторых, появление польс-
кого корпуса на правобережной Украине произвело бы скверное впе-
чатление на все партии и меня обвинили бы в поддержке специально
польских помещиков. Частным образом, по мере возможности, я готов был
назначить несколько отдельных небольших охран, но вводить туда целый
корпус я считал в то неопределенное время опасным с политической точки

зрения. Кроме истории с польским корпусом, обстояло неладно и с че-
хословаками. Почему - не знаю, по обещанные представители не явились.
На этом заседании, таким образом, ничего существенного с французами
выработано не было. В это время, я должен сказать (это было между 15-м
и 17-м января), новости приходили одна за другой хуже: Капкан отступал
с востока по всей линии под натиском большевиков. Ластовчеико¹⁰⁷,
командир Богдаиовского полка, был убит¹, Миргород был занят против-
ником, в Киеве постреливали и велась отчаянная агитация в пользу боль-
шевиков, полки тогдашнего гарнизона драться не хотели. Крестьянские
беспорядки начались повсеместно.

В Центральной Раде страшнейшие раздоры. Министерство Винии-
ченко пало. Появилось министерство Голубовича¹⁰⁸. В это самое время
была объявлена Самостийность Украины¹⁰⁹.

Это очень не понравилось французам, помню, они мне тогда гово-
рили, что никогда Самостийная Украина признанной Антантой не будет.
Должен откровенно сказать, что нерешительность французов в вопросе
поляков и чехословаков в то время мне была несколько па руку, потому
что я понял, что за такой короткий срок с такими войсками без
соответственной пропаганды рассчет иа успех был минимальный. К
тому же, большевики начали агитировать в полку Павлюка, и пос-
ледний в то время, когда я хотел ему приказать действовать, начал мне
доказывать, что нужно то и другое, а потом через некоторое время
сообщил, что у него в полку неладно, хотя па приведение полка в
порядок я ему дал, кажется, около 70-80 тыс. рублей. Вот тоже чело-
век, на точность заявлений которого рассчитывать нельзя. Инструк-
торская школа у меня была готова, и я группами высылал офицеров в
Белую Церковь, ио оттуда приходили недобрые вести. Для того чтобы
наладить там порядок, я выслал туда Полтавца, причем, так как там
вопили, что в Казачьей Раде нет денег, я переслал ему 100 тыс. рублей.
Я получил эти деньги от Резничепко и Капкана. Однажды Капкан с
Резиичепко явились ко мне, неся какой-то большой пакет.

- "Вот мы пришли к Вам, пап генерал, чтобы Украину рятувать, а
то усе загине!" В чем же дело? Оказывается, что они были у тогдашнего
министра продовольствия Ковалевского, тот им с места отвалил 200 000
рублей. Они на эти деньги решили набрать людей для борьбы с
большевиками и приехали просить помочь им людьми. Я согласился, по
предупредил, что ставлю лишь условием, чтобы к этим деньгам я
касательства не имел. Пусть ту часть, которую они признают нужной,
они передадут д-ру Луцепко, который при этом находился. Он свезет
деньги в Белую Церковь, а с остальными деньгами пусть распоря-
жаются, как хотят. Кажется, 100000 рублей взял Луцепко и передал в
Белой Церкви Полтавцу, 100000 рублей взял себе Ризпичеико.

В Киеве становилось все хуже и хуже. Производились какие-то
бессмысленные обыски украинскими властями, причем, как водится при
этих обысках, исчезали цепные вещи обыскиваемых. По улицам стре-
ляли все больше и больше, по ночам гремели почему-то пушки. Я хотел
выехать в Белую Церковь, видя, что здесь все равно ничего не поде-
лаешь, ио поезда с 19-го перестали ходить.

Все украинские части поспешно отступали на Киев, некоторые из
этих полков выражали, еще до прихода большевиков, сочувствие этим
господам. В правительстве, кажется, заседали беспрерывно, ио оно
никакого значения ие имело. Что делал в это время Капкан - я ие знаю.
В Киеве командующим войсками был в то время знаменитый впос-
ледствии своим безобразным восстанием Шинкарь. Тогда он мне казался
из всех деятелей того времени одним из наиболее порядочных и тол-
ковых. С ним можно было иметь дело. Начальником штаба у него был
генерал Греков, человек беспринципный и с большим желанием играть
выдающуюся роль, обладающий недостаточными волевыми качествами.
Почему этот- Греков, курский помещик, кажется, и великоросс, объявил
себя крайним самостийником, непонятно!¹¹⁰ Этот же Греков играл за
время моего гетманства очень двойственную роль: во-первых, сразу ие
примкнул ко мне, а через несколько дней явился. Ясно,, я его на службу
не назначил, хотя им со всех сторон подсылались друзья для того,
чтобы он мог получить назначение. Когда он увидел, что украинцы ие
имеют успеха, он через великорусские круги старался попасть ко мне.
Помню, как я был удивлен, когда герцог Георгий Лейхтенбергский стал
хлопотать за пего.

- Да чего ты-то о нем хлопочешь, ведь он же ярый самостийник?

- Да разве это так? Он меня уверял, что он чистейший воды вели-
коросс!

- Это ие так, ты разберись, а потом хлопочи о нем. Через несколько
дней он приходит и говорит:

- Ради Бога, ие назначай Грекова, он мне все наврал. Вообще, Греков
человек очень растяжимых понятий о порядочности.

Когда образовалось украинское министерство, я попробовал назна-
чить его начальником главного штаба. Он уверял меня, что разделяет
мою точку зрения па Украину, что он честный человек и т.д., что не
помешало этому честному человеку, когда началось восстание, перейти
на сторону Петлюри и занять там пост главнокомандующего. Говорю
откровенно, я нисколько ие озлобился на солдатские массы, которые
пошли против меня, ни па полуинтеллигентных офицеров, которые
последовали за Петлюрой, пи на самого Петлюру. Первым обещали
золотые горы, для вторых общая политическая обстановка была
совершенно непонятна, да и верно, что положение было таково, что и

разобраться было нелегко. Но когда генерал изменяет своему слову,
свободно данному, для меня это непостижимо.

Был у пас холмский староста, Скоропись-Йолтуховский^1П, убеж-
деипейший самостийник. Когда в силу сложившихся условий необ-
ходимо было перейти на федерацию с Россией, которую я объявил в
своей грамоте от 14-го декабря, то на следующий день министр внут-
ренних дел получил телеграмму, в которой Йолтуховский его уве-
домлял, что, стремясь к самостийности Украины, он не может про-
должать свою службу и просит найти ему заместителя, до приезда
которого он останется иа своем посту. Я считаю, что Йолтуховский
поступил честно, а Грекова, изменившего мне, после усиленных клятв,
что разделяет мои убеждения, я презираю. Этот человек никогда не
может сделать большого дела.

Возвращаюсь к личности Шинкаря. Помню, что он произвел иа
меня впечатление человека далеко не левых убеждений, он был на-
ционалист и считал, что ради достижения Украины можно пожерт-
вовать хотя бы на время своими левыми убеждениями, и шел вразрез с
своими друзьями, фанатиками и левыми доктринерами. Я с ним виделся
несколько раз. Молодой, благовоспитанный, энергичный, он производил
хорошее впечатление, ио, конечно, ие годился для места главно-
командующего войсками, что и доказал безобразной обороной Киева,
благодаря полнейшему отсутствию у пего военного образования.

С 19-го января утром па улицах Киева начали появляться бар-
рикады. Украинцы громили Арсенал, где заседали большевики, пос-
ледние стреляли по городу. Стрельба, особенно к вечеру, была очень
сильная. Ввиду того, что в "Универсале" могло быть неспокойно, я
переехал к Моркотуиу и ходил лишь днем в "Универсал", который все
больше пустел.

20-го числа января я решил во чтобы то пи стало добраться до
Белой Церкви. Тогда же ко мне чутьли не пешком пришел один очень
порядочный галичанин, некий архитектор Мартынович (настоящее его
имя было Строкой), с которым мне пришлось потом перенести немало
невзгод за время большевистского нашествия. Мартынович заявил мне,
что Александрия сожжена. Я решил в тот же день ехать туда. У меня
был шофер, ио автомобиля не было. У Шинкаря, по должности, был
автомобиль, а шофера не было. Я узнал, что он хочет ехать в Зве-
нигороду и там образовать части для противодействия наступлению
большевиков. Я послал ему сказать, что я дам ему шофера, если он меня
свезет в Белую Церковь.

В результате он немедленно укатил, убедив шофера, что все
изменилось и что меня ждать не нужно. Хотя это маленький штрих, по
я понял, что этот человек не из особенно добросовестных. Ехать верхом

лошадей не было. 21-го вечером я собрал тех нескольких офицеров,
которые были при мне, сказав им, что они свободны, пусть обо миє ие
думают и сами спасаются. Я ушел. Безусловно, мне пора было уйти.
Оказывается, вскоре после моего ухода большевики обыскали всю
гостиницу, разыскивая меня, причем моя голова была оценена. Я ушел
с Мартыновичем.

Город производил отвратительное впечатление. Полнейшая тем-
нота, стрельба во всех направлениях. Трудно было ориентироваться, где
свои и где большевики. Мы пробирались перебежками, от укрытия до
укрытия. Через Прорезную и Большую Владимирскую перешли на
Львовскую, оттуда дошли до церкви св.Федора. Невдалеке от нее Мар-
тынович знал казарму, где жили пленные галичане. Мы решили там
переночевать. Галичане очень заботливо ко мне отнеслись: предоста-
вили кровать, напоили чаем и всю ночь стерегли.

На рассвете ко мне явился один из них и заявил, что он ночью ходил
на разведку и выяснилось, что большевики наступают со стороны
Житомирского шоссе на Киев, что все огороды и предместья города
заняты ими, и галичане решительно советовали мне уходить, а то будет
поздно. Я оделся и вышел.

Было темно. Я стал прислушиваться. В нескольких направлениях
слышна была стрельба, где-то вдалеке одиночные выстрелы. Улица же,
по которой я шел, была совершенно пуста. Я пошел вдоль нее, стараясь
выбраться на огороды. Предварительно разведав, я знал, что за ого-
родами идут рытвины, где можно было бы укрыться. Пройдя приб-
лизительно около версты, я, наконец, дошел до огородов. К тому
времени стрельба значительно усилилась. Появились небольшие цепи
украинцев. Когда я обращался к ним с вопросом, дабы мне как-нибудь
ориентироваться, я получал от них ответы, которые совершенно ие
помогали моему делу. Тогда я решил идти прямо, будь что будет. Через
полчаса я уже был вне ближайшей опасности, выстрелы противника
слышались позади. Дорога оказалось незанятой. Редкие крестьяне,
попадавшиеся по пути, указывали мне места, занятые большевиками; я
эти места обходил, таким образом я добрался до Жуляи. Там уже
пошел по полотну железной дороги. К вечеру я был уже в Василькове.
Расстояние от Василькова до Киева, кажется, 36 верст. Я очень устал.
Переночевав у одного еврея, на следующий день иа наемной паре кляч
к вечеру приехал в Белую Церковь и с места отправился в расположение
штаба корпуса. Я только застал там находящиеся под начальством
капитана Андерсона остатки штаба корпуса. Сам корпусный командир
со штабом был в Василькове.

Большевики, занявши Фастов, двигались иа Киев. У бедного Ан-
дерсона настроение было очень подавленное, так как у пего иа руках

І f\<\

были казенные деньги, и он ие знал, что с ними делать. Он мне рас-
сказал, что Казачья Рада разогнана, что Александрия спалена крестья-
нами, причем участвовали и наши части, но что семьи Браиицких и
Радзйвилл спасены и живут в Белой Церкви по различным домам, так
что никто определенно не знает, где они находятся. Мне было чрез-
вычайно жаль бедных Браиицких, чудная Александрия с ее художест-
венными сокровищами погибла. Я знаю, насколько тяжелы такие по-
тери, лично только что пережив это огорчение, когда узнал, что мой
Тростянец со всеми вещами и картинами сожжен дотла. Браницкие
обвиняли в нераспорядительности Сафонова и Полтавца. Полтавец,
наоборот, что он геройствовал и спасал, что мог. Я лично думаю, что
общие условия складывались так, что несчастье неизбежно должно
было произойти. Местные крестьяне, сотня Полтавца и даже самые
ближайшие служащие графини принимали участие в этом отвра-
тительном безобразии. Думаю, что Сафонов растерялся, это похоже на
него. Что касается Полтавца, был ли он в состоянии фактически что-
нибудь сделать, когда, судя по его словам, ему перерубили шины в
броневом автомобиле, который являлся главным ядром обороны
Александрии.

Уезжая из корпуса в конце декабря, я все надеялся, что сумею
сформировать часть из галичан, которую хотел привести в Белую
Цекровь. Но это мне не удалось, так как все они пошли в полк, который
формировала Центральная Рада для своей охраны¹¹². Это единственное,
что могло в то время спасти Александрию.

Андерсон мне сказал, что в Белой Церкви с минуты па минуту ждут
прихода большевиков, и он советовал мне уехать, так как в Белой
Церкви есть много местных большевиков, которые меня ищут. Этот же
Андерсон мне сообщил, что Полтавец и все офицеры Казачьей Рады
поехали в Звенигороду, где по некоторым сведениям были казаки,
желавшие идти драться с большевиками. Я решил переночевать в Белой
Церкви и остановился у одной очень сердечной и милой женщины,
жены артиллерийского полковника. Никогда я не забуду той забот-
ливости, которую она проявила по отношению ко мне.

Весть о моем приезде среди некоторых лиц, встретивших меня,
разнеслась по городу, и ко мне стали являться лица с просьбой уехать,
так как я здесь ничего ие могу сделать. Помню, ко мне пришел
полковник Лось, организовавший оборону. Его через несколько дней
после этого убили. Являлись и подозрительные господа, которые шли
ко мне, чтобы узнать мои планы, и затем бежали сообщить обо всем
узнанном большевикам, во главе которых стояла какая-то еврейка, на
мое счастье, поехавшая за инструкциями в Киев. Этим господам я
ничего не сообщал.

110

Сам же, после некоторого колебания, решил ехать в Звенигороду.
Колебался я потому, что Звенигородка была далеко, а я думал, что мо-
гу что-нибудь сделать в корпусе, но потом решил, что, сдавши корпус,
мне было неловко вмешиваться в распоряжения Гапдзюка, и потому я
остановился иа первом решении, и, может* быть, напрасно, потому что
и Гаидзюк, и Сафонов были совершенно не ориентированы в положении
вещей и 22-го или 23-го января, когда они уже со штабом оказались под
самым Киевом, оба они решили ехать в Генеральный Секретариат за
сведениями. Выехали они иа автомобиле. Их где-то большевики ос-
тановили. Они заявили, что едут из первого Украинского корпуса. За
это их немедленно выволокли из автомобиля, без всякого с их стороны
сопротивления, а затем через 1 -2 дня они были расстреляны, причем
тел их ие похоронили. Уже когда я был гетманом, ко мне приезжали их
несчастные жены, я им. помог, чем мог. Они разыскали тела своих
мужей в обезображенном виде. Есть показания по этому поводу одного
офицера генерального штаба, Краевского, которого вместе с ними
приставили к стенке для расстрела, ио который был лишь после залпа
ранен и удрал. Когда я его видел, нравственное его состояние было
таково, что трудно было от него добиться более подробных сведений о
последних минутах [жизни] этих двух честных генералов.

Я очень обрадовался, что мои верховые лошади оказались целыми
в конюшнях штаба. На следующий день я подготовлял все для выезда
в. Звенигороду. В это время выяснилось, что большевики выдвинули
какой-то небольшой отряд в направлении Белой Церкви и уже какие-
то их комиссары приехали в город.

24-го января 1918 года я в сопровождении Мартыновича, прапор-
щика Убийского, офицера корпуса, моих двух вестовых иа рассвете
выехали из Белой Церкви. Было решено, так как меня все знали в Белой
Церкви, что я пройду в соседнее большое село, а туда прибудут вес-
товые с моими лошадьми и телегой, которую я взял из штаба корпуса.
Пришлось снова пройти пешком верст 20 до села. Там мы остановились
у крестьянина.

Забавно и в то же время грустно было слышать его спокойный и
деловитый рассказ, как он грабил соседнего помещика. Никакого
сомнения в правоте своего дела, причем оказалось, что ему достались
лишь низ от какого-то большого стола и несколько листов железа. Я
его спросил, почему он так мало взял.

- Да, - говорит он, - все больше палили и ломали, потом уж
спохватились брать, да поздно было.

- А вы что же, больно сердиты были иа помещика, что сильно жал вас?

- Нет, барин был добрый, мы с ним по-хорошему жили, да так уж
вышло.

111

Более определенных причин разорения, видимо, прекрасного хо-
зяйства я получить от этого крестьянина ие мог.

К полудню подошли лошади; покормивши их, мы поехали дальше.
Я был одет рабочим, георгиевский крест и свадебное кольцо были
зашиты в рукаве моего тулупа. На всех остановках я заходил в хаты и в
трактиры погреться и выпить чаю. Настроение крестьян было совер-
шенно спокойное, но положительно никто не хотел идти выручать Киев
от большевиков, к которым в общем относились весьма сочувственно.

К вечеру мы остановились в маленьком хуторе. Я пошел постучать,
неохотно мне отворила какая-то крестьянская девушка и пи за что ие
хотела пустить нас переночевать. Видя, что мои переговоры не увен-
чались успехом, я послал своего вестового Мазанкова, унтер-офицера
конного полка, Полтавской губернии, писанного красавца. Он погово-
рил, и нас пустили. Я спросил, что же это меня ие пускали, а вот он
поговорил, и согласились пас пустить.

- Да я думала, что все такие приехали старые, как Вы.

На следующий день выехали снова иа рассвете. К полудню добра-
лись до сельского священника, где решили отдохнуть. Священник был,
видимо, политик, он нас принял любезно, но не зная, что мы за люди и
каких политических убеждений и не желая попасть впросак, выдавал
себя за большевика, а когда увидел, что мы несколько озадачены его
заявлением, то сразу объявил себя убежденным монархистом, сто-
ронником старого режима и т.п. Как бы там ни было, он нас хорошо
накормил, и к вечеру мы добрались до Листвянки.

Здесь мы остановились у. еврея, который нам доложил, что все
имения сожжены, что большевистский режим несомненно наступит.
Вообще, повторяю, иа меня угнетающе действовало сознание, что под-
нять народ для борьбы с большевизмом было, при тогдашнем состоянии
умов, совершенно немыслимо. Нужно было бы предварительно развить
большую пропаганду, и только тогда можно было бы добиться чего-
нибудь, и то преимущественно среди более зажиточных крестьян.
Дорога была отвратительная, таяло; по грязи приходилось тащиться
почти шагом.

К 26-ому января мы только в три часа подъехали к Звенигородке.
Попутно с нами тащились обозы со "скарбом" разоренных помещиков.
В Звенигородке, после недолгих поисков, мы остановились в небольшой
гостинице "Англия", где я нашел Полтавца, и к моему неудовольствию,
там же оказался и Шинкарь со своими приверженцами. Полтавец был
весь бритый, одетый тоже вроде мастерового.

Он рассказывал, что когда большевики подошли к Фастову, его вся
сотня, забравши лошадей, разбежалась и что иа Генеральную Казачью
Раду, с целью его арестовать, двинулась какая-то команда автомо-

бильпых починочных мастерских штаба фронта, что он еле-еле спасся,
ио что помещение Казачьей Рады они разгромили. Тогда он решил ехать
в Звенигороду, надеясь иа казака Грызло, ио что здесь Шинкарь
объявил себя нечто вроде начальника и посадил этого.Грызло в тюрьму,
за якобы неблаговидные проделки.

Я повидался с Шинкарем и упрекнул его за-его отношение ко мне
в истории с автомобилем. Он- начал оправдываться, рассказывая, что
ие мог ждать, так как ему нужно было спасти какого-то раненого
офицера, ио что он выслал за мной другой автомобиль и что я напрасно
его ие дождался, что здесь он собирает людей и формирует части для
того, чтобы идти на Киев. Я уже знал, с кем имею дело, и относился к
нему осторожно.

За это путешествие в разговорах с крестьянами, да и из типа селян,
записавшихся в казаки, я убедился, насколько казачья организация
неправильно поставлена и насколько она еще в/зачаточном состоянии.
Я видел, что для борьбы с большевиками их не поднять, и поэтому,
понимая, что Шинкарь, какой он там ни па есть, все же ие потерял
надежды иа это, решил ему не препятствовать, а, наоборот, помогать,
так как я видел тогда, что он искрение ненавидит большевиков.
Поэтому лишние деньги от Казачьей Рады, имеющиеся у нас, я тогда
приказал передать ему для формирования частей. Шинкарь был
наст роен национально, по с ним был его правая рука, неглупый человек,
прапорщик Демерлий. Этот Демерлий все время сбивал его па крайний
социализм, и Шинкарь сдавался ему. Это особенно ясно выразилось
тогда, когда мы обсуждали вопрос формирования частей для спасения
Украины от большевиков. Шинкарь рассуждал здраво, пришел Де-
мерлий и начал мне выкладывать весь свой крайний социалистический
катехизис. Я понял тогда, что мне с этим господином окончательно ие
по пути.

Тогда же у меня с Шинкарем произошел разговор, который он
впоследствии хотел использовать для того, чтобы как можно больше
восстановить немцев против меня. Но взялся он за это дело в тот мо-
мент, когда мне нужно было во чтобы то пи стало войти в сношения с
Entcntc-й, и весь его удар пришелся по воде. Впрочем, этот эпизод
довольно забавен, и поэтому я могу изложить его подробней. Дело в
том, что, очевидно, всем тогдашним деятелям Рады уже было известно
о мирных переговорах с немцами. Все это довольно ловко скрывалось,
потому что мне, например, серьезного в этом отношении ничего не было
известно. Я был настроен против немцев, недавно еще воевал с ними,
разозленный их политикой с большевиками, я не мог с ними прими-
риться, и помню, что когда Шинкарь мне как-то заявил, что нам необ-
ходимо идти с немцами, заключив с ними мир, я протестовал, доказывая

in

ему, что несомненно в конечном итоге они должны быть разбиты, да что
и в экономическом отношении нам выгоднее быть с державами Сог-
ласия. Я про этот разговор забыл.

Прошло месяцев девять. Я был гетманом. Как раз в то время глав-
ным образом великороссы, для того чтобы меня провалить, горячо
поддерживали среди некоторых кругов мнение, что я ярый германофил.
Для меня же было важно как можно скорее войти в непосредственные
сношения с представителями Enlcnlc-ы в Яссах. Помню, что у меня как-
то сидел секретарь представителя держав Согласия г.Эпо, г.Серкаль,
и мы как раз об этом говорили. Вдруг мне приносят помер подпольной
газеты "Боротьба'*, и там, между прочим, помещено было открытое
письмо Шинкаря, в котором он обращается ко мне, после, конечно,
обязательных упреков мне, что я кровопийца, хочу забрать все у народа
(это было как раз в то время, когда я вел самую откровенную борьбу за
проведение единственного, по моему мнению, возможного аграрного
закона) и т.д., он обращается ко мне со словами: "Да кто же Вы такой,
паи гетман, теперь Вы как-будто германофил, а когда я несколько
времени тому назад беседовал с Вами в Звенигородке, в гостинице
* Англия', помните, что Вы говорили и то, и другое, и третье. Помните,
какие панегирики Вы пели тогда французам и другим нациям
Согласия..."из

Я этот экземпляр немедленно передал Серкалю для передачи
посольствам в Яссы, а Шинкарю приказал ответить, что я ни герма-
нофил, пи франкофил, ни англофил, а просто люблю свою Родину и,
желая ей блага, пользуюсь всеми возможностями ее спасти, и всякий,
кто честно мне помогает в этом, хотя бы даже ради своей выгоды, меня
удовлетворяет, и с ним я пойду.

Из Звепигородки все же, желая лично еще раз убедиться, нельзя ли
поднять казаков села Ольховцы, я поехал к одному из деятелей Ка-
зачьей Рады, по, поговорив с ним, увидел, что ничего не выйдет, и вер-
нулся обратно. До Звепигородки из Киева доходили самые неопре-
деленные сведения. Говорили некоторые, что в Житомире находятся
украинские части, которые хотят драться с большевиками, другие, что
под Киевом идут бои. Видя, что в Звенигородке ничего не выходит с
казаками, я решил послать Полтавца иа Кубань выведать, нельзя ли там
собрать какие-нибудь части. Я сам хотел ехать в Житомир и принять
участие в боях, или же проехать в Киев и там узнать о точном по-
ложении дел.

29-го января 1918 года я сдал иа хуторе одному прапорщику своих
лошадей с вестовым, которого снабдил деньгами, взял с собою лишь
Мартыновича. Шинкарь меня просил подвезти еще какого-то галичанина.
Кроме того, ко мне присоединился еще один украинец, который служил у

главіюкомандующего румынским фронтом и который ехал зачем-то отыс-
кивать доктора Луцепко. Мы все тронулись в путь па штабной повозке. Так
как мы не хотели садиться в поезд в Звенигородке, решено было доехать
до Талыюго, а там уже по железной дороге пробираться дальше.

Помню грустное размышление, на которое меня наводило занятие,
которому мы предавались ночью, сидя в маленькой пустой квартире. Я,
корпусный командир, сидел с Мартыновичем и смотрел, как бывший
полицейский начальник из какого-то сибирского города составлял нам
фальшивые паспорта и с большой ловкостью подделывал нам печати,
при помощи соединения сажи с сахаром и еще каких-то сиадобьев. Я
думал о том, что никогда не поверил бы, что буду присутствовать при
таком деле, если бы мне сказали об этом несколько месяцев тому назад.

30-го, еще в темноте, мы выехали. В Талмюм я убедился, что фаль-
шивые паспорта составлены опытною рукою, так как при осмотре их
местным начальством, ие то большевистским, ие то очень близким к
нему, нас благополучно пропустили. Мы сели в поезд. Ехали пленные
австрийцы, я прислушивался к их разговорам, они прекрасно говорили
по-русски. Форменные большевики, их любимым занятием было подве-
шивать за шею какую-то куклу и приговаривать, что так они сделают
со своим императором Карлом. Впоследствии я перешел в другой вагон,
где сидели мадьяры, те оказались таких же политических убеждений.
На следующий день мы приехали в Казатин, и к вечеру я добрался до
Бердичева. Остановились в небольшой еврейской гостинице.

Я послал Мартыновича и своего украинца па разведку. Последний
был удивительный тип. Резкость в его суждениях,-когда дело касалось
Украины, я приписывал его "самостийности". Говорили мы дорогою обо
всем. Видимо, он много читал, был очень воспитан и чистоплотен. Я
никак ие мог сообразить, что у него за профессия. На мой вопрос он мне
ответил: "Вы удивитесь, ио это так, я официант по призванию, мне это
дело нравится. Я вижу в ресторанах массу парода, разговариваю с ним
и чувствую себя прекрасно. Ведь ничего позорного нет быть офи-
циантом". - "Конечно, нет, ио все-таки есть же более интересные про-
фессии для человека такого начитанного, как Вы". - "Может быть, и
есть, ио это мне по душе".

Я более его ие спрашивал и был очень рад, что нашел в моем
положении человека "официанта по призванию". Может быть, он и за
мной, из любви к искусству, поухаживает. Так и случилось: хотя я
сначала старался быть на совершенно равных началах, тем ие менее как-
то так вышло, что он занимался всем моим хозяйством и все у меня
было в порядке; где пуговица оторвется ~ гляди, он вечером уже и
пришьет, ничего мне не сказав. Он знал Шевченко наизусть и, видимо,
страшно любил все украинское неподдельной любовью.

Из разведки они явились очень опечаленными. Оказывается, что
когда мы въезжали в город с одной стороны, с другой в город входили
большевистские части. Уже в штабе главнокомандующего появился
какой-то комиссар Гусарский, который прибирал все к рукам. Ев-
рейчики в гостинице поглядывали на нас подозрительно. Во избежание
того, чтобы они пас не выдали, я решил послать Мартыновича узнать,
нет ли еще тут полковника П.*¹¹⁴; через некоторое время явился сам П.
и с большими предосторожностями перевел меня к себе иа квартиру. Я
у него переночевал. Жил он очень скромно в одной комнате со своей
женой, по был так любезен, что услал куда-то жену и дал мне воз-
можность переночевать у него.

Я хотел ехать в Житомир, но Мартынович выяснил, что больше-
вики заняли шоссе и никого не пропускают, тогда я решил проб-
раться в Киев и там, узнавши общее положение дел, обдумать, что
делать дальше. Мартынович остался в Бердичеве ждать возможности
пробраться в Житомир, а я со своим украинцем пошел иа станцию.
Здесь мне снова пришлось пережить неприятные- минуты. На станции
был всякий сброд большевиков, тут же находилось много кавалер-
гардов и конногвардейцев из эскадронов, которые были мною расфор-
мированы в декабре месяце. Все они меня прекрасно знали в лицо, так
как я всю свою жизнь провел в этой бригаде, а потом командовал их
дивизией, ио мой костюм и небритая в течение долгого времени борода
меня спасли. Я сидел между ними часа три, разговаривал с ними, они
мне рассказывали о своих похождениях, а я себя выдавал за мастерового
электротехника, едущего в Киев за работой. Минуты мне казались
вечностью, по все обошлось благополучно. Подошел поезд, и я, забив-
шись в какой-то вагон с дровами, благополучно уехал в Казятии. В
Казятине целая ночь таких же мучений, что и иа станции Бердичев. Все
меня там знали еще за время моего осеннего командования корпусом
против большевиков, по я из предосторожности уселся в группе
пленных немцев, возвращающихся в Германию. Немцы уверяли, что у
них никакого большевизма быть не может.

Прибыл поезд иа Киев, по ои был так переполнен, что никакими
усилиями в вагон нельзя было протиснуться, наконец, где-то в хвосте
поезда у одного вагона стояла меньшая толпа товарищей, я решил
забраться туда. С трудом пробрался к отдвижным дверям товарного
вагона, поднял руки, чтобы положить свои вещи, находящиеся в
сухарных солдатских мешках, ио в это время почувствовал, что с обеих
сторон в карманах моих рейтуз кто-то выбирает содержимое. Я спешно
взял обратно свои вещи, положил их па платформу и схватил за

* Петина

шиворот маленького невзрачного солдата, который стоял около меня.
Он барахтался изругался, я его при всех, указывая, что он вор, обыскал,
ио ничего не нашел. Несомненно, что это была шайка и что все ук-
раденные вещи он передал другому, а тот удрал. Так как у пего вещей
ие оказалось, толпа стала возмущаться против меня, некоторые кри-
чали: "Что ты на солдата нападаешь? Он кровь свою проливал, а ты на
печи сидел!" Видя, что тут все равно правды не добиться, я отошел. В
результате оказалось, что у меня решительно все цепное было украдено,
плюс паспорт. Я почувствовал себя отвратительно. У меня было три
тысячи рублей полученного жалования, револьвер, часы и паспорт.
Больше всего я жалел паспорт. На мое счастье, у украинца было
немного денег. Я вернулся снова в буфет и дождался уже утром
следующего поезда. То же переполнение, влезть невозможно. Тогда
украинец и я сели на буфера и поехали. Холод был страшный. Сидя па
буфере, я рассуждал о превратности человеческой судьбы. Дейст-
вительно, положение было незавидное: без денег, без оружия, за
отсутствием паспорта подверженный риску, что всякий может меня
остановить. Ехал так несколько станций, наконец, стало окончательно
невмоготу: из-за холода у меня окоченели руки, рукавиц же ие было, их
тоже украли, и приходилось держаться за какую-то проволоку, спол-
завшую с крыши вагона.

После долгих поисков я с своим украинцем примостились иа какой-
то открытой платформе, переполненной солдатами. Среди них ехала
молодая, видимо, зажиточная женщина, в крестьянском платье. Мой
украинец, по-видимому, большой любитель поухаживать, примостился
около нее. Ехали мы страшно долго с часовыми остановками на каждом
полустанке. К вечеру холод стал невыносимым, тогда откуда-то раз-
добыли большую железную плиту, положили ее иа настил платформы
и развели костер. Все поочередно усаживались вокруг него, так и ехали.

Я прислушивался к разговорам. Хотя большинство солдат восп-
риняли уже большевистскую фразеологию, ио были и такие, которые
с ними не соглашались. Интересно было наблюдать за тем, что все
тыловые солдаты были уже вполне натасканы на большевизм, они-то,
главным образом, обвиняли офицерство в различных зверствах, опи-
сывали солдатские страдания, хотя сами были хорошо одеты, имели
сытый и даже холеный вид, другие просто молчали, ио первые их
забивали по всем пунктам. Желая поддержать окопников, я стал
задавать им различные больные вопросы. Помню, что мне удалось
одного унтер-офицера, форменного провокатора, поднять иа смех. Но
когда тот, разозлившись, обратился ко мне с вопросом: "Да ты что
здесь, борода, среди нас, солдат?", я вспомнил свое положение беспас-
портного и решил не возобновлять диспута, тем более, что кондуктор,

1 1 п

е время обходивший иа станциях поезд, требовал, чтобы штатские-
)льные с этим поездом ие ехали, и я боялся, что при каком-нибудь
сандале меня бы ие высадили и не спросили документа. Наконец, к 12-
I часам ночи мы подъехали к Жулянам. Я стоял на краю платформы,
)ясь простудиться от жара пылающего костра. Паровоз перед отходом
\л свисток и сразу сильно дернул, поезд тронулся. Около меня стоял
жой-то еврейчик-солдат, он, видимо, при толчке испугался и схватил
еия за плечо, я потерял равновесие, закачался и с размаху слетел с
латформы под откос дороги па камни, потеряв сознание. Через
екоторое время, очнувшись, вижу, что люди около меня копошатся, и
почувствовал сильную боль в руке. Вот тут-то в первый раз, сознаюсь,
испытал чувство сильного угнетения. Думаю себе: без паспорта, а рука
ломана, отвезут в Киев, там узнают. Но затем начал тихонько шевелить
альцами, вижу, шевелятся, ну, слава Богу, рука цела! Оказывается,
то хоть и большевики, по чувство сострадания у них было. Когда я
пал с плаї формы, они подняли крик. Паровоз находился недалеко от
іашей платформы, иа паровозе услышали, поезд остановили и меня
оржествеиио водворили обратно иа мое же место. Женщина, которая
хала с нами, оказалась очень сердобольной, она перешла ко мне и стала
;а мной ухаживать. Рука сильно болела, как оказалось впоследствии, у
теня было сильное растяжение сухожилий.

Часа в три ночи мы приехали в Киев. Женщина меня спросила, где
4 собираюсь ночевать. Я ответил: "Где-нибудь в гостинице". - "Ах нет,
туда ие ходите, там теперь плохо!" - "А куда же?" - "Да переночуйте у
vieiw". - "Да муж-то Ваш Вас за это не похвалит, подумает Бог знает
что о Вас!" - "Нет, муж у меня хороший". - "Подумайте!" Пошли.

Мне пришлось нести еще какие-то вещи этой женщины, она ехала
из села и везла в город провизию, ио, маленькая и слабая, не могла всего
нести. Шли довольно долго. Наконец, в Златоустовском переулке
пришли к ней на квартиру. Муж встретил нас очень любезно. Он
страшно обрадовался жене. Оказалось, что по профессии он был са-
пожником, сам украинец, у него было два помощника, которые жили
тут же. Все баптисты. Целыми днями работают, вечером читают Еван-
гелие, живут дружно, чисто и хорошо. Мне повезло.

Меня трогало отношение между мужем и женой. Я редко видел
такое симпатичное выражение любви между мужчиной и женщиной.
После всей той обстановки, в которой я жил, приятно было окунуться
в такую теплую, сердечную атмосферу. Хозяин мне немедленно сделал
какой-то лубок для руки, жена перевязала и напоила чаем. Во время
еды хозяин иа меня пристально смотрел, потом, когда рабочие его
пошли к себе, в соседнюю комнату, он мне сказал, многозначительно
напирая па слова: "Вы, говорит, берегитесь, тут в Киеве идет избиение

118

офицеров и генералов, Вы лучше поживите у меня". Долгое время спустя,
когда большевик^ и след простыл, я его как-то спросил, почему он мне
сказал об этом с такою многозначительностью. - "Да я во время еды понял,
что Вы ие мастеровой, как говорили, а офицер или помещик, вот я и хотел
Вас предупредить" Я намотал себе иа ус сказанное и на следующий день
остался у него, а украинца направил к госпоже М* узнать, нельзя ли мне
с пей повидаться. Она мне передала, чтобы я через день явился к ней. В этот
же день случилась большая неприятность: мой верный "официант по
призванию" заболел, и очень серьезно. Он всю ночь бредил, терял сознание.
Оказалось, что у пего сильнейшее воспаление легких. Хозяева и я
ухаживали за ним, как могли.

Мне нужны были деньги, и иа следующий день, когда стемнело, я
пошел к г-же М. Какое неприветливое впечатление производил ее
домик, несколько времени до того, когда я у них жил, такой уютный.
Кругом пусто, окна выбиты, сад разорен. Оказывается, большевики
произвели у них обыск и привели дом в такое состояние. Старая
горничная открыла мне двери и указала дом и улицу, где я должен был
встретить ее хозяйку. Я поехал туда; оказывается, сердечная г-жа М.
отыскала мне приют и решила немедленно меня туда отвести. И вот,
почти через весь город, она шла впереди, а я за ней па некотором
расстоянии. Мне было жаль, что такая почтенная женщина из-за меня
делала такую несвойственную ей прогулку. Наконец, добрались до Л.**,
которого впоследствии, во время гетманства, я назначил своим
секретарем, так я у него и поселился.

Л., приличный молодой человек, с высшим образованием, у пего
очень миловидная, умненькая жена. Лично он занимал должность, еще
при "Раде", железнодорожного комиссара по железнодорожной мили-
ции, ио остался при большевиках и, благодаря этому, имел возможность
спасти массу парода в это ужасное для нашего брата, офицера и ге-
нерала, время. Такие люди приносили громадную пользу.

В это время в одном Киеве было перебито около трех тысяч офи-
церов¹¹⁵. Многих мучали. Это был сплошной ад. Несмотря на мое
желание точно знать, уже при гетманстве, цифру расстрелянных офи-
церов и мирных жителей, я ие мог установить ее. Во всяком случае,
нужно считать тысячами. Особенно много погибло офицеров приезжих
или либеральствующих и полагавших, что с большевиками можно
говорить, как с людьми. Я узнал тогда, что меня искали по всему Киеву,
что моя голова была оценена, что гостиницу "Упиверсаль", отыскивая

* Моркотун Лидия Романовна
** Луї гак она

119

теня, перерыли от чердаков до погребов. Уже распространился слух,
і то меня где-то расстреляли.

У Л. я поселился так, что кроме самых близких и верных ему
шакоммх, никто не знал и не видел меня. Жена Л., очень милая дама,
дотавала мне все, что нужно было; а нужно было очень много, так как
сроме того, что было на мне, у меня ничего другого не было. Я же жил
\ кабинете, и никто меня не видел, кроме определенных лиц. Так провел
\ дней десять, наконец, выяснилось, что самому Л. жить на его квартире
Зыло не безопасно. В это время большевики, чуя приближение немцев,
іачали уже свой отход, по предварительно делали всевозможные
Зезобразия. Л. бросил свою службу, она его очень тяготила, выправил
;ебе и мне билеты, добился через знакомых возможности поселиться на
экраине города.

Около 6-го февраля 1918 года я с Л., оба одетые рабочими, отпра-
вились в указанную нам квартиру, причем нам было сказано, что нас там
11С знают и называть свои настоящие фамилии ие следует. Когда мы
позвонили, нам открыла дверь почтенная старая дама и познакомила со
:воей дочерью, взрослою барышнею. Меня поразило то, что никакой
прислуги, несмотря па сравнительно большую квартиру и зажиточ-
ность, ие было. Все, включая приготовление пищи, делалось.г-жей Д.*
и ее дочерью.

Мы приняты были очень любезно, по велико же было мое разоча-
рование, когда, сидя за чаем, вижу, входит молодой человек неопре-
деленного вида, подходит ко мне и здоровается со мною: "Здравствуйте,
ваше превосходительство". Меня это смутило, тем более, что я только
что рассказывал своей хозяйке какую-то длиннейшую историю о своей,
якобы, инженерной деятельности. Я сделал вид, что ие заметил, и
решил выяснить, что это за человек, и, если он мне ие поправится, после
чая уйду. Уже через несколько минут я понял, что этот молодой
человек офицер, принимавший участие в борьбе с большевиками, и
теперь он скрывается так же, как и я. Выяснилось, что он служил в 125-
ой пехотной дивизии в то время, когда она входила в состав Гвар-
дейского кавалерийского корпуса, а я временно командовал им. Он
сразу меня узнал. Он оказался по профессии музыкантом. Я провел у
них тоже несколько дней. Обе дамы были трогательно заботливы,
работали с утра до вечера и свободно обходились без всякой прислуги.
Я нахожу, что во время большевиков это почти единственное средство
быть более или менее спокойным за свое существование. Большинство
разгромов, убийств и насилий в частных квартирах являлись резуль-
татом предательств горничных и мужской прислуги.

* Долговою

1 1Л

Целыми днями я читал и из комнаты не выходил. Мы получали
лишь смутные сведения о том, что делается в городе, главным образом
через дочь хозяйки, собиравшей эти сведения во время ее закупок
провизии иа базаре. Наконец, мы как-то узнали, что украинцы подходят
к городу, и с ними чехословаки¹¹⁶. Последние спешно уходили от
немцев, украинцы же шли на Киев. Тут выяснилось, что когда немцы
начали наступать, все украинское приободрилось и начало тоже нас-
тупать. Большевики же, чувствуя, что с немцами им не справиться,
спешно уходили. И вот, все начальники старались наперегонки входить
в Киев и получить соответственные овации. Первым вошел Петлюра со
своей дружиной. За украинцами, в непосредственной близости, дви-
гались немцы. Помню, какое радостное чувство меня охватило, когда я
увидел первого украинского конного казака. Я немедленно ж взял свое
несложное добро, поблагодарил хозяйку и вышел иа улицу.

На дворе была уже весна, было тепло, светло и весело. После моего
сидения в маленькой комнатке Киев показался мне раем. Я взял из-
возчика и приказал ему ехать к "Кане", где надеялся, что знают что-
нибудь о Зелепевском. На улицах еще было далеко неспокойно. Шла
кое-где перестрелка. Я лично наткнулся на несколько трупов, один иа
Львовской был почти при мне убит каким-то украинцем, уверявшим, что
убил переодетого большевика.

Бог их разберет. Но не к чести наших украинцев, многие из них во
время большевистского нашествия перешли на сторону большевиков и
не меньше бесчинствовали, чем великороссы, что не мешало им через
некоторое время снова уверять, что у них одна мечта, святое дело -
создать Украину.

Я добрался до гостиницы "Капе". Зелепевский тоже только что там
водворился и тянул уже какой-то напиток. Я был очень счастлив снова
с ним свидеться и решил поселиться в "Кане". Мы заняли две с
половиной комнаты, так что у каждого из пас вышло по спальне, и еще
была приемная. Я думал только о том, как бы мне более или менее
прилично одеться и вымыться. Все оставленные мною вещи в "Капе",
куда я их перенес перед уходом из "Упиверсаля", разграбили боль-
шевики. У меня ничего не было, приходилось все заново заводить.

На следующий день утром немцы входили в город. На меня это
производило двоякое впечатление. Я думал о том, что бы я сказал, если бы
мне сообщили, что немцы, с которыми мы так дрались, входят в Киев. Я бы
не поверил и наговорил бы этому лицу кучу дерзостей. До такого позора
мы дошли, что теперь это терпимо и даже втайне радостно, так как это
освобождало нас от ненавистного гнета большевиков.

Ввиду прихода немцев, я решил немедленно одеть штатское платье
и, хотя делал вид, что удивляюсь, почему все интересуются немцами и

подробностями их прихода, сознаюсь, меня это тоже интересовало. Я
хотел знать все подробности их снаряжения, в каком они порядке,
будучи убежден, что все это в ужасном состоянии, и, наблюдая за
прохождением войск всех родов оружия, я был ошеломлен порядком,
выправкою людей, сохранностью самых маловажных подробностей
снаряжения. Все это были люди, как будто бы вчера объявившие войну.
Я помню, что как-то, глядя из окна па гусарский полк, вступавший в
блестящем порядке в Киев, я вспомнил паши полки кавалергардов,
конную гвардию, в которых я провел почти всю свою жизнь. Вспомнил,
в каком блестящем порядке конная гвардия была па войне, какие
чудные были люди, красавцы и молодцы, значительно лучше этих
мелких худосочных немцев. И чем теперь все это кончилось? Все
превратилось в большевиков. Меня охватило какое-то чувство от-
чаяния. Сознание позора и бессилия меня угнетало; я захлопнул
фортку, лег иа кровать и пролежал до самого вечера. Кто бы сказал,
что эта блестящая армия, руководимая прекрасными вождями, с такою
методичностью и быстротой разворачивающаяся на Украине, через 8
месяцев превратится в стадо каких-то болтунов, которых всякий
большевик имел возможность обезоружить.

Начался совершенно новый период моей жизни. Я был свободен, с
казачьим вопросом после полного разочарования, которое я испытал за
последнее время, я временно решил приостановиться, поняв, что казачество
возможно только как вполне планомерная правительственная работа и
организация, а что как частное предприятие оно немыслимо.

Через два дня приехал Полтавец. Оказывается, что когда я уехал,
он через несколько дней проехал в Киев, а оттуда в Житомир и там
командовал каким-то отрядом. Забыл сказать, что я еще раньше
получил от него, уже не помию, каким образом, переданное мне письмо,
в котором он по цастояиию офицеров просил меня приехать в Житомир
для командования частями боровшихся с большевиками, оперирую-
щими против Киева. Я письмо получил в то время, когда уже знал, что
немцы двигаются иа Украину, и наотрез отказался от этого дела, так
как сознавал, что если бы я это сделал, меня всегда бы укоряли в том,
что я привел немцев к себе на Родину.

Теперь, когда Полтавец мне начал предлагать казачье дело, я, ие
веря в успех этого предприятия, отказался пока действовать, а решил
выждать, посмотреть и выяснить все, что можно сделать в будущем.
Тем не менее, в скором времени около меня начала группироваться
небольшая кучка близких мне людей.

Первые дни я ничего не делал, радовался, что гнет большевизма
больше не существует. Прежде всего оделся. Все у меня было разгром-
лено, пришлось заводить все наново. Помню, как удивился сапожник, у

мі

которого я остановился в то время, когда скрывался от большевиков;
я его призвал, чествовал и, конечно, заказал сапоги. Впоследствии он
часто приходил ко мне во время гетманства. Я побывал у многих
знакомых всех слоев общества.

Меня удивило, что существовали только одни социалистические
украинские паргии. Все русские партии ничего ие делали, а если и
делали, то в такой области, которая никакого отношения к создав-
шемуся положению вещей иметь ие могла. Кадеты и другие все
твердили свое, а жизнь уносила¹ их совсем в другую сторону. Слыша
различные миепия и наблюдая ту полную растерянность, которая тогда
существовала среди всех оттенков более или менее имущих классов, мне
представлялось, что у нас существовали только одни украинские со-
циал-демократы¹¹⁷ и социал-революционеры¹¹⁸, а затем неопределенная
народная taacca. Все остальное или будировало, среди Них, главным
образом, украинское Течение, или молчало. Немцев я тогда совершенно
не знал, по сльшіал, что когда с ними говорили, они были очень
удивлены, что не видят никаких признаков работы иесоциалистических
партий. Этот абсентеизм приводил их к заключению, что именно мнение
социал-демократов и социал-революционеров и является той доми-
нирующей нотой внутренней политики, которую нужно поддерживать.
Я же в течение 10 месяцев, постоянно имея общеііие с отдельными
деятелями этих партий, убедился уже,насколько, при всей их искрен-
ности и желании что-то создать, они интелллектуалыю бессильны
вывести страну На созидательный путь. Кроме тогб, мне было ясно, что
главным препятствием для работы более культурных кругов являлось
то шовинистическое ралицийское украинское направление, которое па-
Шей народной массе далёко не так нравилось, как об этом думали
теперешние вожди украинства;

Все эти мьісли привели меня к созпайию, что Необходимо создать
демократическую партию, это обязательно (украинец в душе демократ),
ио совсем не социалистическую. Затем, эта же партия должна была
исповедовать украииство, ио не крайне шовинистическое, а определенно
стоя на задаче развития украинской культуры, не затрагивая и ие
воспитывая ненависть ко всему русскому. Я полагал, что такая партия
объединит всех собственников без различия оттенков в борьбе против
разрушительных социалистических лозунгов, которые, к сожалению, у
нас, р&з исповедывается социализация, одни имеют успех. Этого ино-
странцы у нас не понимают; они думают, что мы можем держаться на
ступени разумного социализма, как это бывает в западных странах. Я
глубоко убежден, что у пас это немыслимо. Если правительство станет
на путь наших социалистических партий, оно докатится через короткий
срок до явногф свирепого большевизма. Для меня это аксиома. Мы

сначала должны демократизировать страну, воспитать людей, развить
в них сознание долга, привить им честность, расширить их культурный
горизонт, и тогда только лишь можно разговаривать о дальнейшем
этапе социальной эволюции.

Еще в 1905 году, как-то у начальника Заамурской железной дороги,
генерала Хорвата, в Харбине, мне пришлось слышать, как Михаил Ста-
хович говорил, что нашему крестьянину нужен или царь, или анархия.
Я думал, что он не прав, теперь я полагаю* что ему, во всяком случае,
понятнее царь или большевизм [ближе], чем программа социал-рево-
люционеров и ей подобные. Мне много приходилось говорить с народом,
те откровенные мнения, проникнутые сознанием их непреложности,
которые мне приходилось слышась, только подтверждают мое мнение.
И это совершенно не относится к самому низшему слою народа, нет,
наша полуицтеллигенция мыслит в том же духе. Скажу более, наша
интеллигенция, в другой лишь области, в особенности помещичий
класс, тоже исповедует те же принципы. Несмотря иа все то, что поме-
щики пережили, они стоят на точке зрения, что все /должно вернуться
к старому, никаких уступок. Большинство же наших неимущих ин-
теллигентов или проповедуют какую-то маниловщину, проникнутую
глупейшим сентиментализмом, или же просто в скрытой форме боль-
шевизм. Эти большевистские теории они проводят в жизнь не потому,
что верят в коммунизм, а просто потому, что их раздражает недо-
сягаемое для них имущество; им неприятна зажиточность, но как
только они этой зажиточности достигают, они перекочевывают в
большевиков справа.

Я думал, что партия, которую я намеревался создать, должна была
как раз вести к известным компромиссам, как справа, так и слева, в
социальном отношении и в великорусском и в украинском вопросах в
смысле националистическом. Первоначально я составил программу с
Л.*, но прежде нежели я остановился па окончательной редакции, она
подверглась большой переработке.

В то время в кругах Рады был полный раскол и непонимание, что
предпринять дальше. Правительство все настаивало иа проведении в
жизнь своих универсалов. На местах же просто грабили и власти
Центральной Рады ие признавали. Немцы и австрийцы внесли новый
элемент неразберихи. В то время как австрийцы в своем районе иа юге
Украины почти сразу занялись водворением порядка чрезвычайно
суровыми мерами, немцы внутренней жизни страны мало касались, а
брали то, что им нужно было, ие считаясь с тогдашним украинским
правительством.

* Луиаковым

124

Что творилось в Центральном Управлении [Рады], не поддается
никакому описанию. Помню, например, что как финансовое предприя-
тие, единственное, которое мог предложить тогдашний министр фи-
нансов, Ткаченко, - это обложить немедленно всех крупных собст-
венников иа какую-то очень большую сумму с единовременным взносом.
А других мероприятий для возрождения нашей финансовой жизни он
не нашел. В военном ведомстве дела обстояли несколько лучше:
создавалось восемь корпусов¹¹⁹, но все это делалось теоретически и
совершенно не учитывая факта прихода немцев, которые этих корпусов
ие хотели. Для воспитания украинских офицеров была создана
офицерская школа с шестинедельным курсом¹²⁰, ио там обращалось все
внимание на воспитание офицеров в украинском духе. Время, шесть
недель, было далеко недостаточное для того, чтобы выработать
будущих воспитателей армии, да еще в такое трудное время. Отношение
между немцами и украинским правительством было довольно странное:
немцы просто не считались, а украинцы, призвавшие немцев и все время
писавшие об этом, не знали, как вывернуться перед народом. Вначале
они доказывали, что немецкие части пришли помогать против боль-
шевиков и что, если украинцы потребуют, последние немедленно уйдут.
Когда же немцам для своей армии нужно было и то, и другое, и это
было неприятно местным жителям, украинцы начали говорить, что
немцев призвали помещики. Вот тут я вспомнил, хорош бы я был, если
бы вместо Петлюры, который шел с немцами па Киев, был я. Не-
сомненно, что все обвинения парода на привод немцев пали бы на меня.
Когда же немцы начали требовать исполнения [Берестейского] до-
говора¹²¹ и тут начался вопль среди парода, тогда украинские деятели
пустились на всякие хитрости, лишь бы как-нибудь что-нибудь удер-
жать из обещанного договором.

Тогда начались трения между немцами и украинским правительст-
вом, которое на словах соглашалось с немцами, боясь их, по иа деле
давало приказания своим низшим подчиненным тормозить. Немцы воз-
мущались, престиж правительства падал, и в результате - немцы брали
силою, а украинцы молчали.

В положении сельского хозяйства был полнейший застой. В сахар-
ной промышленности, этой большой отрасли нашего хозяйства, промыш-
ленности, в которой, можно сказать с гордостью, ни одна страна в мире не
достигла такой высоты, был полный развал и никаких указаний иа будущее.
Правительство все более и более шло по пути большевистских мероприя-
тий, готовился универсал о социализации домов.

В смысле украинской культуры ровно ничего ие делалось. Цент-
ральная Рада ие открыла пи одного учебного заведения, если ие считать
безобразнейшего учреждения в лице народного украинского уиивер-

125

гета¹²², где больше митинговали, чем учились. Почему, кстати, ои
нлвался украинским, я не знаю, так как все почти лекции читались иа
;ском языке.

Вся украинская культура выражалась в том, что по Киеву гуляла
:са всякой неопределенной молодежи в шапках с "китицею"; неко-
лле сбривали себе голову, отпуская "оселедець".

Я невольно думал, что же будет дальше? Немцы все сильнее и
апомерпее захватывали страну. Я наблюдал ту педантичность и
одумаипость, которые сказывались во всех их действиях. Я видел, что
ти ие объединятся те культурные слои общества, которых у нас было
мало па Украине, по которые были распылены, немцы же, всегда
итавшиеся с умом и силою, просто при известных условиях превратят
сраину в новую Германию. Уже к тому были данные, так как, несмотря
универсалы, уничтожавшие собственность на землю, имения были
юданы немцам.

Разработав программу, я отправился в Союз Землевладельцев, ви-
лся там с правителем дел, Вишневским, с Василием Петровичем Ко-
беем и Михаилом Васильевичем Кочубеем и сказал им о своих сом-
пиях, а также о проекте партии. Они, видимо, были заинтересованы,
решено было, что через несколько дней соберется небольшой кружок
іенов и я выскажусь определеннее.

Я редко испытывал такое разочарование в способностях наших
леших классов что-нибудь создавать, как тогда, когда через несколько
іей в маленькой обособленной компании в помещении, где собрались
тены союза, я начал излагать свои взгляды. Я хотел очертить по-
эжепие, затем перейти к тому, что нужно сделать, а именно, выступить
партии с определенной программой, так как, стоя иа точке зрения
лоза, жизнь пройдет мимо него. Я хотел указать, что украинское
вижение ие есть пропаганда немцев, а живет в пароде, что, может быть,
го многим и неприятно, по это нужно учесть; что немцы считаются
олько с силой, а силу мы можем противопоставить только в лице
артии, что партия, предлагаемая мною, ие предопределяет форму
равлеиия, ио ясно стоит за демократичность и за сохранение собст-
епности. Демократичность в программе главным образом выражалась,
роме обычных требований в демократических партиях, еще сильным
двигом в аграрном вопросе. Я еще и десятой части не сказал того, что
о тел сказать, как уже видел, что чего-нибудь добиться тут немыслимо.

Во-первых, в вопросе национальном - никакого послабления, кроме
ого, в вопросе аграрном, когда я заикнулся о необходимых реформах,
іа меня сразу посыпалась масса реплик. Помню, как я был зол на
юкойпого теперь гр. Мусин-Пушкина. Ои сидел и молчал, по видно
>ыло, что все, что я-говорил, ему не нравилось. Наконец, он начал резко

опровергать мои доводы, все время с чувством какого-то превосходства,
указывая иа то, чтр "...у нас в Государственном Совете смотрели на
аграрную реформу так-то и так-то". Да при чем тут Государственный
Совет, думал я, ведь с этим Государственным Советом и подобными
учреждениями докатились мы до того, что переживаем революцию и
неразбериху, по грандиозности и бессмысленности проявлений которой
мир еще ие переживал. Я постарался, видя настроение общества, все
скомкать и ушел, решив больше с этими господами не разговаривать. У
большинства членов союза почему-то существовало убеждение, что
весь мир должен быть для них; что немцы, как только придут, немед-
ленно восстановят старый режим; что все, что тогда переживалось,
было лишь временно; поэтому думали, к чему какие-то уступки, когда
можно все получить с лихвой. Это мнение существовало ие только
лишь у помещиков, ио и у селян. (Когда немцы надвигались на Украину,
то крестьяне до прибытия их уже местами все возвращали). Как бы там
ни было, оказалось, что все же кое-кто из числа членов Союза
Землевладельцев поверил моим доводам, так как впоследствии, когда
партия начала работать, они записались у нас.

Как я уже говорил, я остановился в гостинице "Каие", вел на вид
довольно беспечный образ жизни, тем не менее ко мне приходила масса
народу. Снова появились Коношенко и Гижицкий. Они были всегда
удивительно хорошо осведомлены. Появились крупные землевла-
дельцы, Подгорский и граф Грохольский, особенно часто приходили
они, стараясь от меня узнать, что я делаю. Я тогда настолько широко
смотрел па дело, что предлагал им вступить в партию, ио они
отклонили это предложение, и в эту минуту я особенно ясно понял, что
наши правобережные папы еще далеко себе не уяснили сущность моих
планов. Тогда же у меня был Михповский¹²³. Вот о нем и его партии я
хочу поговорить подробнее.

Еще в самом начале революции, чуть ли не в марте месяце 1917-го
года, Михповский выступал в Киеве как украинский деятель, участ-
вовал в уличных демонстрациях, чуть ли не ездил в Петроград хло-
потать о признании Украинской Республики Временным правительст-
вом. Потом вынырнули новые деятели, и ои исчез. Как мне рассказывал
впоследствии Михповский, Петлюра, побоявшись его влияния, убедил
тогдашнего командующего Киевским военным округом убрать из Киева
Михиовского, служившего тогда по военно-судебному ведомству, в
какую-нибудь армию, что и было сделано. Кажется, в этом деле снова,
судя по словам Михиовского, принимал участие Луцеико, о котором я
говорил выше. Видимо, что-то с Луцеико ие поделивший Михповский
именно рассказывал мне этот факт с целью предупредить меня, чтобы
я ие особенно доверял Луцепко, игравшему двойную игру; последний

127

был так глуп и все его мелкие пакости были шиты такими белыми
нитками, что предупреждения Михиовского были совершенно излишни,
я совершенно Луцеико ие доверял. Михповский скрывался, или скорее
не появлялся как политический деятель довольно долго. Ои был при-
сяжным поверенным в Полтавской губернии. Я спрашивал полтавцев о
Михповском, все мне говорили, что этот человек страшно неужив-
чивый, обладающий громадным самомнением, желающий во чтобы то
ни стало играть роль, фактически не обладая для этого соответствую-
щими качествами. Должен сознаться, что мнение это о нем было до-
вольно единодушно, даже среди многих украинцев, которые предупреж-
дали меня, дабы я не вздумал пригласить Михиовского к себе на
службу. Лично на меня ои далеко ие производил такого впечатления,
если не считать его крайне шовинистического украинского направ-
ления, которое все ему портило. В социальном же отношении и он, и его
партия были мне всегда по душе. Эта партия, к сожалению, очень
немногочисленная, демократична, никаких социалистических крайнос-
тей в пей нет, собственность признает, вместе с тем проникнута не
теоретическими лозунгами, а стремится приступить к делу.

Еще будучи с корпусом в Меджпбужье, ко мне вдруг явились два
офицера от Богдановского полка, Павелко и Лукьянов¹²⁴, оба с высшим
образованием, очень выдержанные молодые люди, они произвели на
меня хорошее впечатление. У них была какая-то бумага, в которой
высказывалось пожелание, чтобы я принял командование всеми ук-
раинскими частями. В то время я часто слышал такие пожелания и
потому особого значения это^му не придавал. Центральное Управление
(Рады) относилось к этим молодым людям, как ие социалистам, от-
рицательно, главным образом Петлюра. Мне этот их антисоциализм
тоже поправился. Оба оказались помощниками Михиовского, которого
боготворили и считали будущим украинским Бисмарком. Что Мих-
повский человек неглупый, это верно, ио почему он должен быть
украинским Бисмарком, этого я не знаю. Павелко и Лукьянова я
зачислил в 153-ю дивизию, иногда их видел и с ними разговаривал.
Лукьянов на меня производил впечатление несложного человека,
Павелко же, наоборот, казался мне подозрительным, хотя я ие имел
никаких определенных данных, а из разговоров с ним вывел, что у него
могут быть кой-какие тайные связи с элементами, далеко не со-
чувствующими той ориентации, которой я придерживался, и поэтому я
его остерегался. Через некоторое время он просил перевода и исчез.
Теперь же, когда я уже обосновался в Киеве, ои снова появился и
привел ко мне Михиовского. Повторяю, я в Михповском ничего сквер-
ного не видел и не мог попять, почему к нему относятся так отри-
цательно. В его партии было тоже несколько человек, с которыми я

любил поговорить, это братья Шеметы¹²⁵, а затем молодой историк,
Липинский¹²⁶, которого я впоследствии назначил нашим предста-
дителем в Вене. Во всех этих людях я ие любил лишь их крайнего
украинства, из этого страшная нетерпимость ко всему иеукраипскому.
В смысле же программы внутренней политики, [эта паргия] была
вполне приемлема. Эту партию в особенности ненавидел Союз Зем-
левладельцев-Собственников и в каких только преступлениях ее не
обвинял, что всегда, при проверке, оказывалось вздором. Партия их
называлась Украинской Хлеборобско-Демократической. Она главным
образом имела успех в Полтавской губернии, была немногочисленна, но
сыграла, благодаря свой сплоченности, большую роль в деле свержения
Рады. Она первая нанесла ей серьезный удар.

У нас работа кипела. Мы завербовали членов, окончательно вы-
работали программу. Луцеико, ужаснейший проныра, пользуясь тем,
что он был когда-то в Генеральной Казачьей Раде, поселился тоже в
гостинице Жане" и старался проникнуть в паши дела. Мы его дура-
чили, рассказывали всякие небылицы, так как предполагали, что он все
передает нлеиам Центральной Рады.

В это время я познакомился с неким Донцовым¹²⁷. Он мне тогда
ронрэдился также тем, что сознавал, что одними социалистическими
партиями дела не сделаешь. Он недурно писал в ''Новой Раде", и все его
статьи мне правились. Впоследствии я назначил его начальником
Украинского пресс-бюро, но он оказался совсем ие на высоте, только
жаловался иа всех, а сам ничего не делал. Да и физиономия его при
работе в правительстве выяснилась совсем не такой, как я ожидал, а
главное, что мне в нем не понравилось, это его крайняя галицийская
ориентация. Этот самый Донцов, с которым я нянчился и которого я
вытаскивал за уши из всяких неприятностей, лишь только потому, что
видел в нем человека более уравновешенного образца мышления в
вопросе социальном, потом мне отплатил тем, что написал обо мне,
через день после моего падения, статью возмутительнейшего содер-
жания. Я нисколько не обиделся, зная, что это удел всех тех, кто так
или иначе перестал занимать то положение, которое занимал, по был
лишь удивлен, что Донцов это сделал, считая его более крупной

ЛИЧНОСТЬЮ. -

,/ Первое учредительное заседание партии мы устроили у Николая
Николаевича Устимовича¹²⁸. Этот Николай Николаевич был прек-
расным типом старого украинца, действительно не за страх, а за совесть
любил Украину. Я с ним тогда только что познакомился. Это честный
и благородный человек, в чем я имел возможность не раз убедиться.
Теперь здесь разнеслась весть, что его расстреляли украинцы за то, что
QU был за меня надрался в Дарнице в декабрьские дни. Пока я не хочу

этому верить. Да ляжет тягчайшим позором это преступление и убийст-
во иа тех лиц, которые руководили этим злодеянием!

На первое заседание партии были приглашены лица, видимо, без
особого выбора. Помню, что произошла небольшая заминка, когда я
прочел программу, услышал мнения совершенно "ие из той оперы".
Оказалось, что кто-то пригласил иа наше собрание несколько членов
Союза Русского Народа. Там был некий Родзевич, который, как я потом
слышал, являлся в Одессе чуть ли не главарем этого союза. На сле-
дующих заседаниях они у нас уже ие бывали.

Немцы все более и более становились хозяевами Киева. В начале
марта как-то нам объявили, что немцы реквизируют гостиницу "Кане".
Тут я впервые говорил с немцами. Мне пришлось с Зелеиевским отпра-
виться в "Гранд Отель" и говорить с каким-то майором. Ои любезно
разрешил временно остаться на 10 дней, а затем гостиница должна
перейти в их ведение.

Киев был так набит приезжими из деревень, где царствовала анар-
хия, что найти какое-нибудь жилище было ие так легко. Я поехал с
Полтавцем к Киевскому коменданту, генералу Цысовичу. Пока я с ним
разговаривал, Полтавец познакомился с только что прибывшим мо-
лодым офицером. Поговоривши о деле с Цысовичем, который отвел две
отвратительные комнаты в "Петербургской гостинице", я вышел и
спросил Полтавца, кто с ним разговаривал. Ои мне ответил, что это был
адъютант австрийского посла, который спросил его, кто я такой. Узнав
мою фамилию, он сказал, что посол непременно хотел быть у меня и что
он очень рад, что он может сообщить послу мой адрес, так как посол
уже давно хочет у меня побывать.

Действительно, па следующий день ко мне приехал австрийский
майор, Флейшман [Flcishmann], совсем ие посол, а военный уполно-
моченный; почему его адъютант всегда называл послом, так я и не
выяснил. Флейшман был блестящий офицер, проведший два года в
штабе Гииденбурга¹²⁹, чрезвычайно ловкий и, видимо, ие глупый.
Рассыпался в тысячах любезностей. О политике мы мало говорили, ио
тогда же из отрывочных фраз я впервые понял, что между немцами и
австрийцами далеко не так ладно, как это внешне казалось. Он делал
вид, что очень интересуется пашей казачьей организацией. Вообще, с
этой казачьей организацией было много оригинальных моментов. Я к
казачьему вопросу относился серьезно и думал лишь о том, как
сорганизовать это дело. У моих помощников, в особенности у Полтавца,
кроме желания создать серьезное дело, было стремление казаться, что
они стоят у какой-то громадной и сильной организации, и так ловко они
раздували это, что многие действительно верили, что казаки являются
серьезной опасностью для существующего тогда правительства. Когда

запрашивали [Казачью] Раду, сколько у нас вооруженных казаков, они
обыкновенно отвечали, что 450000. На самом же деле у нас всего было
40000 винтовок. Этому много содействовало то, что еще, когда в
декабре месяце, при начале наступления большевиков, у Капкана, тогда
командовавшего войсками иа левом берегу Днепра и Киева, было мало
войск и он попросил у Казачьей Рады дать казаков, то по телеграмме из
Рады прибыло несколько тысяч человек. Капкан, не ожидавший такого
результата от своей просьбы, ничего ие приготовил для их размещения.
Тогда из-за этого был целый ряд недоразумений. Но вместе с тем это
очень подняло престиж Генеральной Казачьей Рады, даже настолько,
что когда предполагалось выпустить третий универсал, его в проекте
прислали Полтавцу иа заключение, и он, нимало не смутившись, па
проекте написал, что Генеральная Казачья Рада с таким анархическим
законом примириться ие может, и послал обратно. Когда нужно было
что-нибудь, в Генеральный Секретариат посылалась делегация от ка-
заков, которая вела себя там далеко ие почтительным образом по
отношению к тогдашним лицам, стоявшим у власти. Все это утверж-
дало во мнении киевской публики, что казаки являются сильною и
стройною организацией), чего, как я уже писал, иа самом деле не было
И что являлось для меня источником большого огорчения.

^Оказывается, что Украинский Корпус, с одной стороны, и казачья
организация, с другой, создали мне в Галиции некоторую известность,
результатом чего и был немедленный приезд ко мне воеиио-упол-
ііомочеііііого Флейшмана, Этот Флейшман при всей своей любезности и
видимом, якобы, сочувствии, повел против меня впоследствии сильную
подпольную агитацию и настолько организованную, что я, уже будучи
гетманом, принял меры к тому, чтобы его так или иначе убрали.

Главное обвинение, которое мои враги постоянно преподносят в
печати, говоря обо мне, является, якобы, мое безудержное честолюбие,
исключительно ради коротого я затеял гетманетво, что мною руково-
дила не идея принести пользу пароду в трудном положении, в котором
он находился, а жажда почестей и т.п. В общем, слава Богу, что особых
других обвинений даже враги ие придумали.

Я всегда любил людей честолюбивых. Это люди, в большинстве
случаев, которые умеют желать и достигать намеченной цели. Одно из
наших несчастий и состоит в том, что у нас мало именно честолюбивых
людей. Какое мне дело до побуждений человека, лишь бы он дело
делал. Мы страдали от отсутствия людей, стремящихся достигнуть
чего-либо большего, все какая-то мелочь, главным образом, жаждущая,
чтрбы никто ие возмущал ее покоя, а если уж нужно действовать, то
только лишь для того, чтобы как-нибудь безопасно спекульнуть для
своего мещанского благополучия.

Я хотел точно установить, когда мне реально пришла-в голову
мысль сделаться гетманом для захвата власти иа Украине, с широкими
перспективами в будущем, и скажу откровенно, что еще в первой
половине марта я об этом ие думал. Вокруг меня были люди, которые
говорили, что нужно создать гетманство, что вот Вы будете гетманом
и т.д. Это все я принимал как шутку и никогда над этим серьезно не
задумывался.

В первой половине марта 1918 года о власти я не думал. Я скучал
от ничего неделания, возмущался, что другие тоже ничего не делают.
Видел полную растерянность или же какой-то совершенно необос-
нованный оптимизм, что вот немцы пришли, теперь наступит полный
порядок, и всем будет хорошо. Возмущался немцами, которые, мне
казалось, смотрели па пас исключительно как на будущую колонию и
все прибирали к рукам. Не зная хорошо психологии наших иму-
щественных классов, как крупных, так и мелких, я думал, что стоит
только энергично взяться за дело, как все это спаяется -в'сильную
организацию, голос которой услышат немцы, с одной стороньг, и все
социалистические партии, с другой. В национальном вопросе считал,
что нужно спасти этот богатейший край, выдвинув сильно украинский
национализм, но не во вред русским культурным начинагіййм и но
воспитывая ненависти к России, а давая свободно развиваться здоровым
начинаниям украинства. Тяготения к Галиции и восприятия тали-
цийского мировоззрения я не хотел, считая это для нас несоответст-
венным явлением, которое привело бы пас к духовному и физическому
обнищанию. Возмущался теми великороссами, которые, не считаясь с
жизнью, все твердят свое старое и смотрят па Украину как на нечто,
ничем не отличающееся от Тульской губернии. Считал, что в вопросе
национальном мы должны идти смело и решительно вперед; что если
мы ие станем на этот путь, то мы ничего ие получим. Меня смущала
несколько мысль, что немцы стоят за самостийную Украину во чтобы
то ни стало, ио тогда я более чем когда-либо верил, что немцы ие могут
быть окончательными вершителями наших судеб, хотя я, конечно,как,
я думаю, и никто и в Германии, не ожидал, что в царстве Вильгельма
может произойти такая социальная катастрофа, как та, которую теперь
переживают немцы. Короче говоря, я хотел создать и быть одним из
главарей той мелко демократической партии, учреждаемой мною;
которая должна была вести к компромиссам между собственностью и
неимущими и между великороссами и украинцами.

В то время в Центральной Раде, впрочем, об этом я говорил уже
выше, был раскол; выдвигались различиие комбинации. Немцы стара-
лись тоже влиять на дела и думали о смене министерств. По городу
ходили различные списки министров, между прочим, в некоторых спис-

132

ка* фигурировал и я, как военный министр. Я над этим только смеялся.
На должность военного министра, при таком хаотическом состоянии
управления страной, идти было не сладко. Так пока шло дело.

Ежедневно вставали мы рано; ко мне являлось несколько офице-
ров, которые жили со мной в одной гостинице, вместо пили чай. В штабе
корпуса был у меня капитан Богданович, он теперь тоже жил с нами в
одной гостинице. На его обязанности было доставать из какой-то
хорошей молочной, которую он один только знал, сливки, при том он
должен был сообщать ішм все городские новости.

Однажды он спросил меня, не читал ли я статью какого-то прав-
ничьего товарищества. Я прочел. Оказывается, что это Товарищество
Украинских Юристов выступило с сильной критикой против сущест-
вующего положения вещей и требовало, -чтобы власть была передана
какому-нибудь лицу с диктаторскими полномочиями, которые одни
могут спасти страну от того критического состояния, в котором она
находилась.? Помню, что эта^ статья произвела на меня впечатление.
Написал ее некто Парчепский, я его потом хорошо узнал. Убежденный
украинец, стремившийся возродить старые времена Гетманства, боль-
шой идеалист. Он записался к нам в партию, недурно говорил и дал
толчек партии в сторону проповедывания идеи Гетманства.

Это было в начале второй половины марта 1918 года. Мне дейст-
вительно казалось/*что только сильная, доброжелательная к народу
Вдасть теперь может принести пользу, что и немцы, и австрийцы с такой
властью будут считаться. И, действительно, окидывая взглядом вокруг
себя, "я положительно не видел никого, кто бы в данный момент
подходил для того,..чтобы'Эту'обязанность принять на себя. Из ук-
раинцев никого, все они мечтатели или крайние шоцинисты гали-
Цийекой ориентации^ ^-кии закем из них великороссы на Украине ие
пойдут. Из великороссов'тоже никого ие было (украиццы этого ни-
когда, кстати, т допустили бы). И вот постепенно я надумал, что
действительно наиболее подходящий - я.кВо-первых, в украинских
кругах меня хорошо знают, во-вторых, я известен в великорусских
кругах, и мне легче будет примирить, чем кому-либо другому, эти два
полюса. Тяготевшие к Польше правобережные земледельцы-католики
ничего, в общему против меня тоже иметьие могут. В армии меня знают.

Все это вырисовывалось туманно, по с этого момента я ясно думал,
что к этому события приведут сами, так как другого выхода ие было. Я
помню, тогда думал о Петлюре, но отвергнул эту мысль. Петлюра
честолюбив, идеалист без всякого размаха, а главное, - за ним пошли
бы только крайние левые круги Украины и галичане, затем ои не
столько государственный деятель, сколько партийный, а это для
создания государства не годится. Кроме того, с ним не считались бы

133

немцы. Хотя якобы под фирмой Петлюры я был свален и должен был
бы поэтому иметь зуб против него, я все-таки скажу, из всех социа-
листических деятелей иа Украине это единственный, который в моих
глазах в денежном отношении остался чистым человеком; затем он
искренен, в нем много рисовки, но это уже черга украинская, я думаю,
воспитанная в украинских деятелях всем прошлым украинского
движения.

В старой России единственная область, где украииство, и то под
сильной цензурой, разрешалось, - это театр. Все поколения нынешних
украинских деятелей воспитаны на театре, откуда пошли любовь ко
всякой теаіральности и увлечение ие столько сущностью дела, сколько
его внешней формой. Например, многие украинцы действительно
считали, что с объявлением в Центральной Раде самостийной Украины
Украинское государство есть неопровержимый факт. Для них ук-
раинская вывеска была уже нечто, что они считали незыблемым. Вся
деятельность Центральной Рады, если можно так выразиться, была
направлена к внешнему, к усилению украинства для глаза, мало
заботясь о его внутреннем, серьезном культурном развитии. Я был очень
доволен, хотя мне это ставили в упрек, когда впоследствии я взялся за
создание двух университетов, Киевской Академии Наук, за создание
действительно хорошего Державного театра. Даже в кругах универ-
ситета св.Владимира было такое мнение, что теперь нужно подтя-
нуться, так как все то украииство, которое раньше было, - это была
оперетка, а теперь оно идет вглубь. Я лично исповедывал и исповедую
в этом отношении полную свободу. Пусть будет борьба двух культур,
это область, где насилия ие нужно. Петлюра, как я говорил, любил
эффектные картины, по он слаб и Украины из омута не выведет. Говорю
это без желчи,так как, несмотря на то зло, которое он мне сделал, я все
же способен рассуждать объективно. Виииичеико и другие - это уже
совершенно другая марка, о которой говорить не приходится. Воз-
вращаясь к Петлюре, скажу, что главное - это его галицийская за-
кваска, она нам ие подходит. Я против галичан ничего не имею и ува-
жаю их за их сильную любовь к родине.

В "Петербургской грстииице" было очень плохо, и я послал Бог-
дановича к генералу Цысовичу с просьбой пас перевести. Уже не знаю,
какими судьбами, думаю, что закон был ие вполне па пашей стороне, во
всяком случае, в результате хлопот Богдановича мы получили прек-
расную маленькую квартиру в какого-то еврея па Крещатике.

С переездом туда дела партии пошли хорошо. Мы отпечатали
программу, у нас был определенный день заседаний. Обыкновенно
собирались у д-ра Любииского¹³⁰, па Владимирской улице, так как он
был одним из усерднейших членов партии. Я полагал, что партия

134

разрастется, укрепится, голос ее будет слышен в стране, а затем думал,
что можно будет постепенно перейти к идее Гетманства. Никаких пере-
воротов я не хотел в то время и о них не думал.

На заседаниях партии, наряду с такими украинцами, как Шемет,
Парчевский, Полтавец и другие, сидели Воронович¹³¹, присяжный по-
веренный Дусап¹³², Михаил Васильевич Кочубей и другие, по своим
убеждениям резко отличавшиеся от первых, ио связанные общей идеей
провести те принципы, которые мы положили в основу партии. Меня
это успокаивало, и я думал, что путь, взятый нами, правилен. Гижицкий
играл тут большую роль; это удивительно способный человек и боль-
шой энергии, совершенно неспособный к постоянной и будничной
работе, но в острые минуты бытия человеческих обществ он незаме-
нимый) член партии. Я не знал, когда он успевал отдыхать. Осве-
домленность его была поразительна, и, конечно, он играл одну из
первых скрипок вліашем обществе. Но так как я его мало знал и так как
ои получал у нас все большее значение, я поехал к Андрею Васильевичу
Стороженко, который должен был его знать, за справками. A.B. дал о
нем самую лестную рекомендацию, и я успокоился.

Моя семья еще с октября месяца, после короткого пребывания моей
жены в Меджибужье, переехала в Орел. Затем, со времени больше-
вистского переворота, я о щй почти не имел никаких сведений. Меня
это ужасно угнетало, я даже пе знал доподлинно, где мои жена и дети,
в Орле, в Москве или в Петрограде, а вести из Большевистии были
печальнее одна другой. Я посылал людей, по и от них долгое время пе
получал никаких сведений. Во время пришествия большевиков в Киев
Зелепевский по собственной воле пробрался к жене моей в Орел,
сочувствуя мне* и уговорил ее уехать. Это было очень своевременно, так
как через несколько дней после ее отъезда в Орле начались боль-
шевистские безобразия. За это я всегда с большой благодарностью
относился к Зеленевскому, по личному почину помогшему миє в таком
дорогом для меня деле. Теперь снова положение в этом отношении
ухудшилось. Со времени возвращения Зелепевского я больше никаких
сведений о жене и детях не имел. В поисках о том, что мне делать, мне
пришла мысль, что, может быть, немцы, двигавшиеся так быстро иа
Украину и севернее, подошли или подойдут к Орлу.

Я решил поэтому узнать подробно все, что касается этого дела, и
отправился, как мне указали, к полковнику Фрейгер фон Штольцен-
бергу [Freiherr von Stolzenberg]. Это было первое мое знакомство с нем-
цами, которое впоследствии, особенно в первое время Гетманства, мне
немало испортило крови. Принял полковник меня очень любезно, сооб-
щил, что к Орлу никакого движения нет.

Мы невольно перешли на разговоры о политике, причем Штоль-

135

цеиберг, размахивая одной рукой (другую он потерял на войне), сказал
мне, что немцы здесь только временно, что они только гости, что ни-
каких намерений для вмешательства во внутренние дела Украины у них
нет, что на Украине, кроме социалистических, других партий нет, но что
же делать - они в этом не виноваты и т.д.

Я ушел убежденный, что при таких условиях нужно рассчитывать
только на себя, так как, может быть, та анархия в краю, которая
существовала в то время, па руку немцам. Не пришли же немцы, зат-
рачивая и деньги, и человеческие жизни своих солдат, ради наших
прекрасных глаз или для восстановления помещичьих имений, а,
вероятно, для других целей.

В главном штабе у меня было одно лицо, которое держало меня в
то время в курсе всех тех назначений, которые тогда делались по
военному ведомству, даже больше, мною было так организовано, что
лица, по моему мнению совершенно неподходящие, назначения ие
получали. Я повторяю, в то время я не думал непосредственно о
перевороте, но полагал, что постепенное значение паргии мо^кет
возрасти только в том случае, если мы фактически ро всех учреждениях
будем иметь своих агентов. В то же время у меня перебывала масса
офицеров на квартире, я с ними поддерживал сношения, ио пи в какие
организации их пе объединял.

В начале апреля 1918 года или, может быть, конце марта, точно я
ие помню, произошло событие, которое нанесло, с одной стороны,
сильный удар тогдашнему Украинскому правительству, с другой, ясно
определило то направление, которое необходимо было нам взять в
партии. < і

Из Полтавской губернии от нескольких уездов прибыло [в Киев]
несколько сот, хлеборобов, принадлежавших к Украинской Демок-
ратической Партии, во главе, кажется, с Шеметом, и решительно тре-
бовало изменения Третьего Универсала, в котором, как известно,
собствепностьпа землю была уничтожена¹³³. Появление неподдельных
селян, людей земли, людей убежденных и пе стесняющихся ясно вы-
сказывать свое мнение относительно всех тех порядков, которые тогда
у пас существовали, произвело сильное впечатление на Киев.

С одной стороны, все противники Рады подняли голову и сразу
вошли в некоторый контакт с прибывшими, с другой стороны, в кругах
Рады появилась еще большая растеряшюсть, ведь уже ей нельзя было
говорить, что весь парод санкционирует этот 3-ий Универсал, оказы-
вается, что часть доподлинного народа-труженика па земле совершенно
ие разделяет это мнение.

Нельзя было также свалить иа голову великороссов это появление,
так как селяне были самые убеждеииейшие украинцы-самостийники

136

школы Михиовского. Всевозможные личности из Центральной Рады
начали подъезжать к полтавцам с агитаторскими речами. Никакого
впечатления все эти речи на них не произвели; они твердо стояли па
своем мнении. С другой стороны, на них наседали всевозможные партии,
включая и Союз Русского Народа, но эти партии встречали реши
тельный отпор. Создание Украины и мелкая земельная собственность
были их девизом, все остальное они выбрасывали. Появление этих
господ* их смелые требования были настолько неожиданны, что на них
в Киеве любители всего нового ходили смотреть, как ходят в театр, в
цирк и в другие подобные места.

Я понял, что именно в этом классе парода заложены здоровые
гражданские начинания. Свиделся несколько раз с Михновским, Шеме-
том и другими господами, причастными к этой партии. Союз Земельных
Собственников был вначале в восторге от них, предполагалось с ними
объединиться; по f у линию, которую поддерживало в политике Союза
его главное областное киевское управление, слишком крупно поме-
щичье, ретроградное и нетерпимое к каким бы то пи было уступкам как
в аграрном, так и в национальном вопросах, тоже не склонило упрямых
полтавцев идти к ним на соединение.

^Селяне, главным образом, боялись того, чтобы Союз Земельных
Собственников, богатый и миогочиелеиный,не обезличил их. Тогда, к
сожалению, многие из влиятельных лиц Земельного Союза стали в
решительно враждебные отношения к хлеборобам-демократам, обвиняя
их в крайнем социализме и в том, что Шемет и Михповский ставленники
немцев и униата Шептицкого. Я считаю, что все это сплошной вздор,
что земельные собственники неправы. Лично повторяю, партия хлебо-
робов-демократов была, не знаю, как теперь, чрезвычайно полезная
партия, которую нужно было поддерживать. Что она была против
крупной земельной собственности, это, главным образом, злило членов
Союза Земельных Собственников. Я же считаю, это было со стороны
Союза Земельных Собственников неразумным, тем более, что хлебо-
робы-демократы признавали только вполне законные способы парце-
ляции крупных имений. Я тоже сторонник мелких хозяйств, особенно
иа Украине, и неоднократно говорил, что мой конечный идеал был -
видеть Украину, покрытую одними лишь мелкими, высокопроизводи-
тельными, собственными хозяйствами, продающими свеклу сахарным
заводам, уже все ставшие акционерными, причем заводы должны были
иметь и часть капитала в мелких акциях, дабы более зажиточные и
культурные хлеборобы-собственники могли их приобретать. Знаю, что
этого трудно сразу достичь, да я и ие говорил, что это появится рос-
черком пера, а смотрел на это как на тот идеал, к которому мы должны
были стараться дойти, конечно, только законными государственными

137

мерами, елико возможно меньше губя ту культуру, которая безусловно
достигнута некоторыми и даже многими, особенно помещичьими
имениями правобережных римо-католиков. Но Союз Земельных Собст-
венников, и особенно польская организация "Рада земяп", решительно
не разделяли этого взгляда. Это выяснилось значительно позже, в то
время, когда существовала Центральная Рада со своими земельными
универсалами, отменяющими всякую собственность па землю, когда
имения были разгромлены, когда наступала весна и было ясно, что если
теперь чего-нибудь пе предпринять, то дикие порядки, заведенные
Центральной Радой, внесут еще большее расстройство в дела имений, а
может быть, эти порядки окончательно утвердятся, тем более, что
немцы, на которых помещики так рассчитывали, совсем пе проявляли
склонности ко вмешательству в земельные украинские дела.

В то время Союз Землевладельцев был куда сговорчивее: "Лишь бы
выкуп какой-нибудь получить, а то жить нечем" - вот лейтмотив,
который тогда, в большинстве случаев, приходилось слышать от них.
Селяне, произведя большой эффект, основательно выбранив прави-
тельство, уехали, но мысли, которые они бросили, остались.

Помию, как-то приходит ко мне Копошеико и сообщает, что иа
12-ое мая, в противовес только что уехавшей полтавской депутации,
предложено созвать Украинское Учредительное Собрание. Для всякого
было ясно, что это было бы за Учредительное Собрание, в такой ко-
роткий срок набранное, и насколько, при тогдашних условиях, это
собрание отражало бы действительные мнения народонаселения. Вмес-
те с тем, одно название Учредительного Собрания все же, так или иначе,
импонировало бы массам и придало бы решениям этого скороспелого
учреждения вид законности, освященный в глазах профанов якобы
"сознательной волей народа". Откуда Копошеико все это узнал, я уже
не помню. Он вообще имел какие-то связи во всех мало-мальски
значительных партиях и правительственных учреждениях.

Под влиянием только что закончившегося .ст.езда полтавцев, видя
то значение, которое имеет этот хлеборобский элемент, решено было
проповедывать большой съезд всех хлеборобческих элементов Украи-
ны. Причем, съезд этот должен был произойти обязательно до 12-го
мая. Я послал Копошеико к Вишневскому в Союз Земельных Собст-
венников проповедывать идею съезда. Вишневский и другие очень
решительно пошли навстречу этому делу, В нашей партии, которая к
этому времени была названа "Украииською Народною Громадою"¹³⁴,
тоже усиленно работали, завербовывая членов. Главными воротилами
там были: Николай Николаевич Устимович, Гижицкий и Манко¹³⁵;
последний человек очень работящий, по уже больно каких-то доре-
форменных убеждений. Собирались по-прежнему у Любинского.

148

Официально ничего нетоворилось о Гетманстве и о предназначении
меня в гетманы, ио мысль эта, очевидно, бродила в головах многих. Я
никому f воего мнения по этому поводу не говорил. В то время офи-
циально говорилось лишь о смене министерства и замене тогдашних
деятелей более культурными и работоспособными. Списки эти предла-
гались различными учреждениями и партиями. Очевидно, что это был
период, когда немцы уже видели, что дальнейшая работа с Центральной
Радой ни к чему не приведет, и; желая разобраться во всей тогдашней
каше, обращались к тем, с кем успели познакомиться поближе и кто им
казался иа высоте задачи.

Относительно списка ко мне, например, обратился Василий Петро-
вич Кочубей. Знаю, что составление такого же списка было предло-
жено Кочубеем, или кем-то другим, на обсуждение земельных собст-
венников. Я видел списки соц[иалистов]-федералистов¹³⁶, одними из
первых сумевших вызвать у немцев доверие к себе. Были и другие
списки, теперь уже не помню подробностей. Список паргии "Ук-
раинськой Громады" обсуждался Николаем Николаевичем Устимо-
вичем. Конечно, как водится, все поназначали своих из своей партии.
Николай Николаевич Устимович был председателем совета министров,
Любинский - министр здоровья. Гижицкий ужасцо хотел быть ми-
нистром, но из-за его нрава и нескольких неминистерских выходок этот
номер ие проходил. Меня предлагали в военные министры, но я от-
казался, указывая, что будучи всегда строевым начальником, я пред-
почел бы какое-нибудь высшее командование, а пе должность военного
министра, которая требует громадного знакомства с тыловой адми-
нистрацией, с ученым ведомством, с техническими военными задачами.
Бутепко предполагали на должность министра путей сообщения. Каким
образом и кто позвал Бутепко¹³⁷ к нам в партию, я не помню. В то время
он заходил ко мие. Мы с ним познакомились, ои произвел иа меня
хорошее впечатление, на членов партии тоже, таким образом ои попал
в список на должность министра путей сообщения. Остальных
министров партия, если не ошибаюсь, ие могла назвать. Все эти списки
требовались чрезвычайно спешно.

Одна из главных моих ошибок, вызванная тем, что мое появление
на посту гетмана произошло совсем не планомерно, а почти внезапно
для меня самого, была та, что перед тем, чтобы взять власть в руки, я
ие имел людей, с которыми спелся бы, которые разделяли бы мои
убеждения, которые доверяли бы мне, а я им вполне. Это случилось
потому, что я сам не шел сознательно к Гетманству, к которому меня
выдвинули быстро развившиеся события. Я ие говорю, что не пред-
полагал, чтобы в Украине в будущем ие было гетмана, наоборот, я был
убежден, 4tq3t0 произойдет, но я полагал, что предварительно будет

139

создана партия, видящая в спасении Родины необходимость создания
сильной власти в лице диктатора - гетмана, и что этот диктатор
проводил бы те принципы, которые легли краеугольными камнями в
основу партии; затем эта партия, все расширяясь и увеличиваясь
численно, создала бы свои отделы по всей Украине, которые бы, в свою
очередь, поддерживали идею Гетманства и его начинаний. Гетман,
прежде нежели вступить в исполнение своих обязанностей, по-моему,
должен был подыскать себе людей, из числа наиболее соответствую-
щих, на посты министров, спеться с ними по всем коренным вопросам и
тогда уже идти на дело.

На самом же деле вышло не так: партия только что начинала жить
и развиваться, мы еще хорошо друг друга ие знали, идея сильной
власти, хотя бы временно единоличной, для проведения основных
принципов партии, как я говорил выше, в лице партии официально не
исповедывалась, а лишь чувствовалась. Казалось, что время еще не
настало для этого, а тут уже требовались списки министров. Союз
Земельных Собственников, который представлял большую силу, ц
наших глазах в том отношении, что он мог создать, благодаря своей
организации, величественный, импонирующий съезд, сразу стремился
взять все в свои руки. Я пользовался ими, но с оговорками. Самое
главное было узнать, что думают немцы, а они молчали и только,
видимо, разбирались в общественных течениях. < ,

В это время, т.е. приблизительно 10-го апреля 19Л8 года, я как-то
встретил князя Карла Радзивилла на улице. Мы с ним разговорились.
Между прочим, я сказал ему, что теперь служить нельзя, что скучно
без дела. Он мне на это многозначительно ответил: "Oh, voulcz vous
parier que Vous allez de nouveau joucr un grand role?"* Я ему возразил, что
не знаю, каким образом это может произойти. <

В тот же день я встретил кого-то, кто мне сказал, что немцы очень
мною интересуются и хотели бы со мной познакомиться. Я тогда, зная,
что Радзвилл видится у своей матери с немцами, подумал, что из
сопоставления этих двух данных, может быть, это сообщение верно.
Действительно, через 1-2 дня, ко мне приехал офицер в русской форме,
который представился мне служащим в каком-то отделе "Оберкоман-
до"¹³⁸ и сообщил, что начальник разведочного отделения "Оберко-
мандо", майор Гассе, просит, не может ли он ко мне приехать по
важному делу. Я не хотел его принимать у себя и сказал, что лучше
зайду к нему сам.

В условленный час, того же дня вечером, я был у Гассе. Он принял
меня очень любезно. Разговор вертелся, главным образом, на нашей

* "Хочете об заклад, що Ви будете відігравати велику роль в Україні?" (фр.)

140

партии. Я высказал мнение о тогдашней группировке всех интелли-
гентных классов на Украине. Помню, что меня очень удивило, почему
он потом так настоятельно распрашивал меня про Государя и о прежней
моей службе. На этом мы простились. Но из разговора я понял, что если
что будет нужно, мне можно будете ним сговориться. Я чувствовал, что
моя репутация в "Оберкомандо" вселяет им уважение. Меня это сви-
дание очень смутило. Я почувствовал, что ждать нечего, что все об-
стоятельства складываются так, что нужно действовать решительно,
что ждать, пока через партию что-нибудь выйдет, может быть, будет
поздно, а главное, меня пугало 12-ое мая.

Офицерства и людей, сочувствующих и решительных, у меня в то
время набралось много, лишь бы немцы ие помешали. Но тут я чувст-
вовал, что можно их убедить держать негласный нейтралитет, Я целую
ночь ие спал, но к утру, никому ие сказав, я был совершенно готов
действовать решительно и немедленно.

V Александру Устимовичу и полковнику Каракуцца я приказал
немедленно набрать офицеров, пока ие знакомя их с настоящей задачей:
разболтают - министерство Голубовича меня арестует, и тогда пропало
дело. Гижицкому поручил также набрать офицеров и достать мне
список всех министров и особенно видных тогдашних деятелей. Пар-
чевский должен был переговорить с офицерскою школою прапор-
щиков. Лолтавец - призвать побольше верных казаков, а с Вишневским,
энергично действовавшим в Союзе, подробно переговорить о съезде,
который предполагался к 29-му апреля. Меня очень беспокоило, что во
всем деле ие было серьезного лица, с которым я бы мог основательно
посоветоваться в вопросах военного характера. Я решил обратиться к
генералу Абраму Драгомирову, которого немного знал. Драгомирову я
изложил свою точку зрения, но он решительно ие соглашался со мною.
Во-первых, ои никакого украинства не признавал, во-вторых, он считал,
что немцы будут в скором времени разбиты и что поэтому можно только
иметь дело с Entcnte-ой, которая все восстановит, все спасет.

Я ему доказывал, что и я не верю в победу немцев, но что считаю,
что то, что теперь происходит у нас иа Украине, мало чей отличается
от большевизма; что если ждать победы Enlcntc-ы, пройдет много
времени, а спасать нужно немедленно. Ои - остался при своем убеж-
дении, я при своем; мы разошлись, и больше я его пе видел. Уже, когда
я.был гетманом, в середине лета мне сообщили, что он уехал к Де-
никину. Я очень жалею теперь, что это свидание не привело к хорошим
результатам, не потому, чтобы Драгомиров непременно принял участие
в моем деле, - я и без него прекрасно обошелся, - по в общем выяснении
им той цели, которую я стремился достигнуть и которая, если бы тогда
было больше доверия и взаимного понимания, привела бы к хорошим

141

результатам: мы сохранили бы Украину от большевиков, нисколько не
затрагивая интересы Entcnte-ы и пе втягиваясь больше в немецкий
мешок. Именно сознание, что немцы в мировой войне не могут быть
победителями, и диктовало нам возможность с ними говорить для
спасения края от гибели. Точка зрения Драгомирова, а затем вся та
безобразная травля, которой я подвергся со стороны Деникина, хотя бы
в лице издаваемой у него Шульгипской¹³⁹ газеты, много повредили
делу. Это отталкивало от меня людей, которые, не будь этой травли,
помогали бы мне.

13-го и 15-го снова повидался с немцами. На этот раз я уже говорил
с Гассе и майором Ярошем. Я им прямо изложил свой план и сказал, что
от них я ничего не прошу, кроме нейтралитета, если же они уж очень
сочувствуют мне, был бы очень благодарен, если бы они помешали так
или иначе сечевикам, которые были тогда частью, главным назначением
которой было охранять правительство и Центральную Раду, если бы они
помешали бы им выход из казарм. Немцы ничего положительного мне
не сказали, но видно было, что они мне сочувствуют. Один из них сообщил
мне, что генерал Греппер¹⁴⁰, начальник штаба армии, вероятно, попросит
меня с ним переговорить. Я согласился и продолжал свое дело.

На квартире у меня было полнейшее столпотворение. Я жил с
несколькими офицерами, Полтавец и Зелепевский были со мною. С утра
до вечера ко мне являлись люди, офицеры, члены партии, различные
журналисты, члены Земельного Союза Собственников. У меня голова
шла кругом. Каким образом мы тогда на себя пе обратили внимания
правительства, я ие понимаю; видимо, никакой разведки у них не было.
Одни только австриец, майор Флейшман, что-то пронюхал,-а я от него
особенно скрывал свои действия. В разгаре суеты вдруг он, совершенно
неизвестно почему, прислал ко мне своего адъютанта, который очень
долго у меня сидел и, в конце концов, лишь передал мне, что майор мне
кланяется и просит сообщить, как мое здоровье. Так как я никогда в
жизни ие был болен, меня очень удивил этот визит. Очевидно, адъютант
хотел что-нибудь разведать, но пе знал, как взяться за дело.

Мне прийдется несколько остановиться, прежде нежели идти
дальше, в изложении событий, которые содействовали моему появле-
нию на арене политической деятельности.

Я пе рассказал, что несколько раньше до того, когда происходили
все эти события, я, в поисках за людьми, с которыми мог бы посо-
ветоваться, вспомнил о Петре Яковлевиче Дорошенко, который нахо-
дился в Чернигове, занимая там (конечно, еще до Центральной Рады)
должность директора Дворянского пансиона. Я просил его приехать на
несколько дней в Киев, что он и сделал. Петра Яковлевича я очень
любил и уважал, как я уже указал в начале моих записок. Петр Яков-

142

левич имел большое влияние на меня в смысле развития во мне любви
к историческому прошлому нашего края. Очень умный, прекрасно
образованный, обладающий громадной памятью, изучивший с любовью
историю страны до мельчайших подробностей, владелец недурной
библиотеки. Он был, еще совершенно молодым, городским врачем
города Глухова, когда, постоянно встречался со мной в мои наезды в
имение Полошки, находящееся в пяти верстах от города. Мы часами
просиживали с ним в беседах о прошлом Украины. Он совершенно не
принадлежал к типу современных наших "диячей" украинских, очень
низко их расценивал, ие верил им, ио к прошлому страны относился с
величайшей любовью. В его устах каждый штрих из истории нашей
Полтавщини, или другой подобной области, становился красочным и
интересным, по особенно занимательной у пего выходила биография
всех прошлых деятелей времен гетманов. Я очень любил бывать у пего
и, со; временем, наше знакомство перешло в-прочную дружбу, которая
за эти 25 лет ничем ие была омрачена. Где бы я пи был, я постоянино,
настолько это было возможно, поддерживал спим тесную связь. Он пе
раз приезжал ко мне в мое полтавское имение Тростянец, в Царское
Село и в Петроград, когда я живал там. Этот человек мне всегда
казался, по своему уму и способностям, удивительно скромным.
Сколько видишь бездарностей, которые чванятся своими знаниями. Все
они норовят попасть на первое место, а здесь человек, действительно
выдающийся, прозябал всю свою жизнь в тени, исключительно из-за
своей скромности, хотя фактически ему временами приходилось нести
чрезвычайно трудные обязанности, хотя бы во время его земской
деятельности. і

Теперь, когда обстоятельства сложились для меня так, что при-
ходилось, не откладывая, принимать категорические и ответственные
решения, я решил его вызвать. Я не изложил ему исчерпывающе своего
положения, но все же ясно дал ему понять, к чему шло дело. Петр
Яковлевич, привыкший к деревенской и провинциальной жизни, где
решение всякого вопроса вынашивается чуть ли ие годами, был очень
смущен и ясно своего мнения он мне не высказал. Тем пе менее, уезжая,
ои мне сказал: "Ну, дай Вам Бог успеха!"

Решительные действия не в его характере. Но Петр Яковлевич для
меня, особенно теперь, представлял большой интерес, так как по своим
социальным убеждениям ои был лишь немного правее меня, по в
основных вопросах со мной соглашался. В вопросах национальных я
совершенно разделял его мнение, а это было очень важно, так как он
пользовался и в великорусских, и в украинских кругах большим
уважением.

Время, однакр, шло. Подготовка к съезду тоже двигалась вперед.

143

Тогда же произошло событие, которое сыграло некоторую роль, да-
леко для меня не выгодную в дальнейшем. В один прекрасный день
богатый банкир Добрый¹⁴¹ был арестован какими-то новоявленным
"Союзом Спасения Украины" и увезен неизвестно куда. Говорили,
что ои был одним из наиболее видных финансовых деятелей, рабо-
тавших с немцами, и потому навлек иа себя ненависть отого Союза;
ои с ним и расправился. Я. никогда не интересовался подробнос-
тями этого дела. Думаю, что и Добрый такого особенного значения
у немцев не имел, он просто-напросто устраивал свои собственные де-
ла. Однако следствие по этому делу взяли на себя¹ немцы. К делу ока-
зались причастными некоторые министры [Рады], между прочим, воен-
ный - Жуковский¹⁴², и внутренних дел - Ткачепко¹⁴³. Их обоих немцы
арестовали.

Но что было досадно для меня впоследствии, это то, что одного из
них, несмотря на протесты» арестовали во время заседания Центральной
Рады. Немецкие караулы заняли входы, подошла немецкая рога с ору-
жием в руках к Педагогическому музею, где заседала Рада, и офицер с
несколькими солдатами зашел в залу заседаний и арестовал минист-
ра¹⁴⁴. Чрезвычайно неудачно, чтобы пе сказать больше. Эти аресты
положительно никакого отношения к моему перевороту не имели, но
так как переворот произошел в скором времени после этого события, о
котором много кричали в украинской и в заграничной прессе, его
смешали с переворотом. Вышло, как-будто немцы арестовали и ми-
нистров, и Раду в связи с провозглашением меня гетманом. Были
опровержения немцев, по, как водится, опровержения редко достигают
результата. Еврей Добрый оказался где-то в Харькове, его разбойники
выпустили за выкуп в 100000 рублей. Он тотчас же вернулся в Киев и
был избран, уже во время гетманства, председателем финансовой ко-
миссии, v

Я все более и более убеждался, что если я не сделаю переворота
теперь, у меня будет всегда сознание, что я человек, который ради
своего собственного спокойствия упустил возможность спасти страну,
что я трусливый и безвольный человек. Я не сомневался в полезности
переворота, даже если бы повое правительство и не могло бы долго
удержаться. Я считал, что направление, взятое мной, и ту творческую
силу и работу, которую я собирался произвести, само бы по себе дало
толчек к порядку, временную передышку, которая, несомненно, восста-
новила бы порядок и дала бы силы для новой борьбы.

Сомнения у меня были другого рода; может быть, эти сомнения
были малодушными. Я жалел себя, я думал... к чему мне идти в этот
мир злобы, и недоверия, и зависти. Ведь теперь только тот может быть
популярен в политике, кто возмет крайнее направление, а мне для того,

144

чтобы действительно что-нибудь делать для страны, придется идти
самому и убеждать других, и убеждать без конца идти путем взаимных
уступок. Недостаточно захватить власть, ио нужно еще подыскать
людей, которые бы всецело шли со мной и проводили бы мои начинания
в жизнь, а этих людей я, из-за технических условий переворота, из
которых главное было соблюдение конспирации, пе мог найти в данный
момент.

А немцы? Mjte придется с ними работать. Сколько такта, сколько
напряжения, сколько самоотречения потребует эта работа! До сих пор
я их совсем ие знал в мирной обстановке. Когда я путешествовал за
границей в Англии, Франции и Германии, во всех этих странах у меня
было очень мало знакомств именно в Германии, и меня это новое
знакомство иеско-лько пугало. В вопросе украинском меня ожидали
компромиссы, как ив социальном. Собственно говоря, тогда было два
течения: одно украинское а out rance*, другое - решительно никакого
украинства. Была еще партия очень 'немногочисленная¹⁴⁵, которую
возглавлял Шумейко¹⁴⁶, умеренного украинства, по это была партия -
недействия, мягкотелая и пи к какому проявлению себя пе способная,
особенно в такое острое время, как то, которое мы переживали.

Уже.-.за (время Гетманства развелось много людей, смотрящих на
украииство так, как я смотрю; но зато эти люди в других вопросах, в
большинстве случаев, небыли со мной согласны, и я оставался один.
Тогда уже мне было ясно, что из-за национальных вопросов мне прий-
дется перенести большое гонение, и я рискую быть непонятым. Впро-
чем, скорее людьми, которые будут делать только вид, что меня по-
нимают, так как и великороссы, и руководящие круги украинства иа
мои компромиссы в этой области ие согласны.

⁵- Наконец, мне трудно было отрешиться от своих общественных
предрассудков. Воспитанный в тепличных условиях кастовой среды, я
яумал, зачемхорошо обеспеченному, имеющему возможность теперь, с
окончанием войны, наконец, жить в семье и более или менее спокойно
устроить свою жизнь, пырять в этот омут. Я видел все это, что меня
ожидает, всю ту ненависть и справа и слева, которую я возбужу, и это,
сознаюсь, меня смущало.

Но грандиозность задачи меня манила, тем более, что я был уверен,
что сделаю дело. Главное же, меня интересовала тогда мысль чисто
государственная и социальная. Создать сильное правительство для
йосстановлеция, прежде всего, порядка, для чего необходимо создать
административный аппарат, который в то время фактически отсутст-
вовал, и провести действительно здоровые демократические реформы,

' * "крайнього напрямку** (фр.)

US

ие социалистические, а демократические. Социализма у нас в народе
нет, и потому, если он и есть, то среди маленькой, оторванной от народа
кучки интеллигентов, беспочвенных и духовно нездоровых. Я не сом-
неваюсь, как и не сомневался раньше, что всякие социалистические
эксперименты, раз у нас правительство было бы социалистическое,
повели бы немедленно к тому, что вся страна в 6 недель стала бы до-
бычей всепожирающего молоха-большевизма. Большевизм, уничто-
живши всякую культуру, превратил бы нашу чудную -страну в вы-
сохшую равнину, где со временем уселся бы капитализм, но какой!.. Не
тот слабый, мягкотелый, который тлел у нас до сих пор, а всесильный
Бог, в йогах которого будет валяться и пресмыкаться тот же народ.
Проведение постепенно самых широких демократических реформ яв-
ляется насущной обязанностью главы государства. Но однако, были ли
у меня колебания, или нет, - это мое личное дело. Уже после 10-го
апреля я плыл по течению.

Шла подготовка к съезду. Офицерство собиралось. Большинство ие
знало, что вопрос идет о перевороте для провозглашения Гетманства,
ио главные деятели это знали и вели дело к этому сознательно. Как я
говорил раньше, с немцами я виделся три раза, и они мне обещали, что
генерал Грепнер со мной уж окончательно переговорит. В то время моя
будущая внешняя политика рисовалась мне туманно. Немецко-авст-
рийские армии заполнили всю страну, иа севере были большевики.

Я испытывал по отношению к немцам чрезвычайно сложные чувст-
ва. С одной стороны, они нам были чрезвычайно нужны. Без них
Украина была бы то, что представляет собой теперь север - пустыню.
С другой стороны, я ие мог равнодушно видеть их хозяйничания у нас в
Киеве. Я им был благодарен и одновременно с этим слышать о них пе
мог. Что касается Entcntc-ы, то сообщения с ее представителями, по
крайней мере для моего пользования, были решительно прерваны. Но
все же я всегда верил, несмотря иа военные победы немцев, что пос-
ледние победителями быть ие могли, что рано или поздно с предс-
тавителями Entcntc-ы прийдется встретиться. Поэтому я решил, с пер-
вого же дня, делать все возможное для сохранения самого действи-
тельного нейтралитета. С немцами же необходимо было вести политику
так, чтобы ие ссориться с ними из-за пустяков, давать решительный
огказ во всех серьезных вопросах, поставленных ие к пашей выгоде или
во вред Entcntc-ы. Я знал, что это будет трудно. Не имея решительно
никаких вооруженных серьезных сил и серьезной поддержки, пока,
среди населения страны, я полагался на свой такт.

Около 20-го числа [апреля] у меня появился капитан фон Аль-
вепслебеи. Он пришел, кажется, по собственному почину. Очевидно, в
немецком штабе говорили про меня, и он пришел со мной познако-

146

миться. Принадлежа к аристократической прусской семье, Альвеис-
лебен играл некоторую роль в "Оберкомаидо", где офицерство было
попроще, и очень большую в киевском высшем обществе. Ои не стес-
нялся высказывать свои мнения, которые, я думаю, были пе очень по
душе генералу Греннеру, но которые многим нашим крупным по-
мещикам были очень на руку и очень им нравились. Его девиз был "mehr
nach rechts"*. Он держал себя так, что думали, что он является
действительным выразителем чутьли ие взглядов самого императора.
Он пришел ко мне, красивый, статный, решительный, и заявил, что он
душою и телом стоит за переворот, и сразу какбы определил себя
состоящим при мне. Я первое время, пока его не раскусил, относился к
нему с некоторой осторожностью. Впоследствии, узнав его поближе,
сообразил, что он просто очень любезный и обязательный человек.

Через день Альвейслебеп, ввиду надвигающегося переворота,
предложил мне переехать к нему, так как в*кругах Рады что-то про-
нюхали и меня могли арестовать. Но я отказался,не желая поселиться
у немцев, а отправился к своему старому полковому товарищу Б.**,
который очень мило согласился мейя принять. Он жил в отдельном
доме, невдалеке от "Оберкомаидо". Бедный Б., теперь я его очень
жалею, что случайно тогда обратился к нему. За свою любезность по
отношению ко мне он сильно поплатился. Его после моего падения
арестовали и посадили в тюрьму, где он-томится и по сие время.
Обвиняется он в том, что будто бы ои играл какую-то особенную роль
за время моего правления страной. Это неверно. Ои положительно
никакого политического значения не имел, меня связывали с ним лишь
наши старые "полковые отношения. В вопросах же политических, я
думаю, у нас было очень мало общего. Он принадлежал к разряду
крайних правых, был настроен против всякой Украины и большой
германофил по своим убеждениям. Мы с ним, вообще, очень мало
говорили о государственных делах. Но удивительно было то, что в
аграрном вопросе, несмотря на свои крайние правые убеждения, я в
разговоре с ним убедился, что он в этом пункте соглашается со мной.

24-го апреля генерал Греннер [Groencr] попросил меня прийти к
нему. Вечером я отправился в дом Бродского иа Екатерининской улице,
где помещалось "Оберкомаидо". Там я познакомился с Грепнером. У
нас было нечто вроде заседания. Греннер, Ярош, Гессе, с одной стороны,
я - с другой, и так как я говорю плохо по-немецки, то присутствовало
Несколько переводчиков. Греннер начал с того, что сказал мне, что
немцы ие Вмешиваются в наши внутренние дела, ио что, ввиду соз-

* "Більше праворуч" (пін.)

* Бсзаку

147

давшегося положения в стране и невозможности работать с прави-
тельством, они тем начинаниям, которые я собираюсь проводить, со-
чувствуют, но что, прежде нежели высказаться определеннее, просят
меня выслушать проект соглашения со мной.

Проект этот состоял из нескольких пунктов. Жаль, что его нет у
меня, впрочем, я содержание его помию. Прожде всего требовалось, это
был первый пункт, подтверждение о том, что в случае удачи яі признаю
их договор с Центральной Радой; во-вторых, что я предприниму шаги к
тому, чтобы в скорейшем времени была урегулирована валюта; в-
третьих, - согласен [ли] буду па установление правильного контроля по
вывозу съестных припасов. Я просил по этому <поюду объяснений. Мне
было сказано, что желательно установить один определенный конт-
рольный пункт по взаимному соглашению, в то время как теперь это
совершенно ие систематически происходит: то контролируют на каж-
дой станции один и тот же груз, то совершенно пропускают товар без
всякого осмотра; и то, и другое приводит к недоразумениям. Четвертым
пунктом было требование со стороны "Оберкомаидо", чтобы я провел
закон о том, что немецкие войска, находящиеся в пределах Украины»
имели право получать в районах их стоянки необходимые им продукты,
по установленным в каждой местности и по времени года определенным
ценам, по примеру закона, который существует в Германии. Пятый гт
чтобы сейм был собран лишь в тот срок, когда не будет препятаїший/иа
это со стороны немецких властей. Шестой— принятие мною на себя
обязательства восстановления судебного аппарата и наблюдение за
правильным его функционированием, причем указывалось на то, что
необходимо обратить внимание, чтобы в числе лиц судебного персонала
все демагогические элементы были изгнаны. Седьмой - восстановление
свободной торговли, и восьмой - в случае нахождения излищков й
сметных припасах, подлежащих вывозу за границу, г предоставление
Германии преимущественного права иа приобретение этих излишков.
Вот и все. lV.

Я попросил перевести все это мне письменно иа русский язык и
прислать мне этот проект домой иа окончательное мое решение. Грен-
нер согласился, л

На меня этот генерал произвел очень хорошее впечатление. Спо-
койный, уравновешенный и честный, без желания воспрльзоваться и
урвать во чтобы-то ни стало. В дальнейшем Греннер указал, что я могу
вполне рассчитывать, в случае удачного переворота.,_;Щлсодействие
немецких войск в деле восстановления порядка и поддержания меня и
моего правительства. В день же переворота они будут держаться
нейтралитета, ио крупных беспорядков они иа улицах допустить не
могут, и поэтому он советовал мне как можно тщательнее обдумать

148

способ действия ддя захвата правительственных учреждений и особо
важных лиц. Впрочем, он постоянно прибавлял: "Мы в ваши дела не
вмешиваемся". На этом мы расстались.

Было поздно цочыо. Меня мучало отсутствие около меня подго-
товленного кадра людей, способных занять министерские посты. Хотя
Николая Николаевича Устимовича я любил, он был предан моей идее,
ио я созиава^г, что он не годится на должность председателя совета
министров. Подходящего человека в Киеве я ие видел на этот пост. Я
решил взять Устимовича с тем, чтобы впоследствии, когда дело по-
лучит огласку и можно будет работать открыто, я ему подыщу другое
почетное назначение. Кроме того, далеко не все портфели министерские
0ыли замещены. Это меня чрезвычайно волновало. У меня не было еще
начальника штаба. Я никак не мог остановиться на каком-нибудь гене-
рале. ВоеннргО;цииистратоже ие было, как и министра земледелия. Все
это .было очень печадыю. События так быстро развертывались. Через
несколько дней власть переходила ко мце, а людей для ведения дела я
еще ие nap^v На следующий день я вспомнил о некоем начальнике
дивизии,^церал-майоре Дашкевиче-Горбатском¹⁴⁷. Лично я его почти
не знал, но сдыщдл, когда еще командовал корпусом, что в Ьом корпусе
его хвалида как хорошего и решительного командира полка. Он был
Офицером генерального,штаба. Времени па обдумывание пе было, я за
ним послал и немедленно назначил его своим начальником штаба.

₍ Затем,чВ^тот же день я познакомился с Александром Александ-
ровичем , Цалтовым¹⁴?.. Я как-то сказал Гижицкому, что я обдумываю
свое обращение к населению, которое необходимо будет в день пере-
ворота. Но прежде чем составить его, мне нужно посоветоваться с
каким-то юристом. Он мне привел Палтова. Я вызвал его в отдельную
крмнату, рассказал ему план предстоящих действий и цели, которые я
собирался преследовать по установлению Гетманства. Указал ему иа
основные мысли, которые я хотел провести в своем обращении к народу.
Он начерно записал, пошел к себе домой и через полтора часа вернулся
ко мне с уже совершенно готовой основой моей Грамоты. Оставалось
лишь несколько сгладить и заменить некоторые выражения более сим-
патичными. Меня эта ясность ума и быстрота работы в таком сложном
вопросе поразили. Таких помощников у меня до сих пор не было. Я ему
немедленно предложил обдумать вопрос, какую бы должность он
мечтал занять, в случае удачи переворота. Предполагал назначить его
прмощииком державного секретаря, он согласился. Я решил его приб-
лизить к ребе. Александр Александрович был при мне за все время
моего Гетманства. Он ушел за месяц до моего падения, но, собственно
говоря, этот последний месяц, который я опишу впоследствии, для меня
ие существует.

149

Впоследствии из-за Гїалтова мне пришлось испытать много не-
приятностей. Мне говорили, что у него были какие-то денежные недо-
разумения при старом правительстве, что он был под судом. Все это,
может быть, и было, - я этого не знаю. я утверждаю лишь одно, что во
время бытности его при мне (он занимал должность товарища министра
иностранных дел, с откомандированием ко мне) - это выдающийся по
своему уму человек, по своей широкой всесторонней образованности,
что он поразительно работоспособен, уравновешен, всегда йа месте
что ои был предан делу, которому служил, и тем самым мне. Его
прошлые денежные дела мне неизвестны. Думаю, что, обладая таким
умом, если бы это был действительно нечистый дёЛец, он сумел бы
составить себе большое состояние, а он был беден. Убежден, что за
время Гетманства ни в чем предосудительном в этом отношении он
замечен пе был. Когда ко мне приходили всякие завистники с инси-
нуациями по адресу Палтова, ни один из них пе мог указать мне на ка-
кой-нибудь, порочащий последнего факт. Что ои любил иногда поку-
тить, может быть, но когда он успевал это делать - я не знаю. Обык-
новенно, до часу ночи он бывал в Совете Министров, заседавшем в Гет-
манском же доме, а в восемь часов утра являлся уже ко мне с готовыми
бумагами. Он действительно работал над созданием Украины не за
страх, а за совесть. Никакой задней мысли у него не было, браЯівопрос
всегда широко и смело, пе комкал его и не боялся нового, если^to было
целесообразно. У него был широкий размах, чего, к СожаДениШіу боль-
шинства наших министров ие было. я его оцепил с первого дий нШїєйия
своего о нем не меняю, хотя знаю, что многие меня в этOMj моясетбыть,
упрекнут. я им в ответ па это скажу одно: если вы, господа, коТДа-
нибудь будете в тех условиях, в которых был я, желая Мм добра,
советую: берегите умных, образованных, способных к рабоШ людей, у
нас их можно перечесть по пальцам. Не придирайтесь к Щелочим. Не
копошитесь в прошлом ваших подчиненных, если в данную йИнуту они
ценны своей работой. За этот совет вы мне скажете спасибо.^

Уж почему это так, я не'знаю, это требует особого исследования,
но факт тот, что людей нет не только у нас, но и за границей, как в
странах Согласия, так и в Центральных державах. Самый крупный
человек, которого выдвинула наша эпоха, это, к нашему ужасу, -
Ленин. Людей нет. Теперь, когда мне нечего делать, я вьїпйс&и газеты
всех оттенков и всех основных стран, имеющих значение. Как все эти
comptes rcndus* различных речей крупных государственных и Общест-
венных деятелей внушительно красивы на столбца* газет, как они
успокоительно действуют иа нервы непосвященного в тайны политики

* "повні виклади*' (фр.)

150

и как они безотрадны для человека, вкусившего яд государственного
правления. Как мелочны и жалки все эти слова в сравнении с теми
событиями, которые мы переживали и, главное, которые будем пере-
живать. Как несвоевременны решения власть имущих. Когда они за что-
нибудь, наконец, после долгих сомнений решаются взяться, жизнь уже
ушла вперед, и оии снова остаются перед разбитым корытом. Какая
фальшь звучит во всем, что говорят эти люди. Нет^шодей нет! Палтов
далеко не был гением, но это был умный и полезный мне работник. Я
его теперь потерял из вида и сомневаюсь, буду ли я с ним когда-нибудь
работать, но все же должное отдать ему обязан.